Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 7

После разговора с Кирпичом я не стал тратить время впустую и, как только тот скрылся с горизонта, отправился в наш закуток. Там сразу заглянул под доску — мазь и остатки трав были на месте.

А вот вчерашнее полоскание выглядело, мягко говоря, не очень. И чтобы не влететь по-крупному, я решил, от греха подальше, приготовить свежее.

Быстро сбегал за водой, а потом повторил вчерашнюю схему, только сделал раствор еще крепче: больше полыни, чеснока, соли и уксуса. Мяты — совсем немного, ровно настолько, чтобы рот не свело судорогой. Воды — чуть меньше.

Когда я закончил мешать, жидкость в горшочке приобрела болотный оттенок и такой запах, что я сам едва не поморщился.

— Ну уж нет, — пробормотал я, отливая половину в отдельную тару — ту самую маленькую пиалу, — это удовольствие — только для избранных.

Остаток можно было развести водой — это пойдет потом Мыши и, если получится, Тиму.

Я как раз накрывал пиалу ладонью, собирая в ней эфир, когда в проходе между сараем и стеной что‑то загородило свет.

Кирпич вошел, пригибая голову. В узком закутке он казался еще массивнее. Челюсть с левой стороны была почти квадратной от отека.

— Ты один? — спросил я, скользнув взглядом за его плечо.

— Один, — огрызнулся он. — Че, боишься, что свидетели будут?

— Боюсь, что орать начнешь, — спокойно ответил я. — А тут стены тонкие.

Он глухо хмыкнул, но шутка на самом деле попала в цель: перспектива визжать от боли при шестерках его явно не устраивала.

— Ну, лекарь, — протянул он, усаживаясь на корточки и устало прислоняясь спиной к стене, — колдуй.

Я сел напротив и поставил пиалу между нами.

— Для начала, — сказал я, — открой рот и покажи, что там творится.

Он скривился.

— Я тебе не барышня, чтобы рот разевать, — процедил он.

— Тогда и помирай сам по‑тихому, — пожал я плечами, потом уже более мягко добавил: — Думаешь, мне это удовольствие доставит? Но так я точнее узнаю, чем еще можно тебе помочь.

Он выругался сквозь зубы, но подчинился. Разжал челюсти, оттянул уголок рта.

Запах ударил сильнее. Я наклонился ближе.

Справа внизу десна была красной и опухшей, зуб казался чуть вытолкнутым из ряда. Вокруг основания — налет желтовато‑серого цвета. Сбоку виднелись крошечные белые пузырьки гноя. Пальцем трогать не стоило — не те условия, да к тому же был серьезный риск получить после этого удар, который я могу не пережить.

— Давно болит? — хрипло спросил я.

— Неделю… — он поморщился, помялся, потом махнул рукой и выдал: — Да хрен с ним. Не неделю. Давно. Иногда отпускало, потом опять. А позавчера, как на ветре постоял… — он сжал кулаки. — Ночью чуть стену не сожрал.

Значит, процесс шел давно. Мой полевой опыт подсказывал: если бы было совсем плохо, Кирпич уже валялся бы в лихорадке. Пока организм справлялся, но это ненадолго.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Сейчас будешь делать точно то, что я тебе скажу. Ни больше, ни меньше. Иначе будет хуже.

— Угрожаешь? — приподнял он бровь на здоровой стороне лица.

— Предупреждаю, — отрезал я. — Я не бог, чтобы опухоль с болью за секунду убрать. Я лишь могу помочь организму не сдохнуть от заражения. Улавливаешь разницу?

Он молчал, но взгляд стал внимательнее.

Я пододвинул к нему пиалу с крепким раствором.

— Набирай в рот, — сказал я. — Держи на больной стороне. Щеку не надувай, просто прижми язык, чтобы жидкость просочилась в десну. Считай до двадцати. Потом сплюнь на землю. И так — три раза.

— До двадцати… — проворчал он. — Считай сам.

— Нет, — покачал я головой. — Ты. Про себя. Это важно.

Он хотел, наверное, спросить, какая к черту разница, кто будет считать, но не стал. Взял пиалу, поднес к губам, вдохнул — и поморщился так, что я еле сдержал улыбку.

— Ты этим меня убить собрался? — прорычал он.

— Если бы хотел убить, — заметил я, — то был бы полным идиотом. Подумай, что сделает со мной Семен, когда твои дружки сольют ему информацию про виновника твоей смерти? Так что хватит трындеть. Приступай.

Он выругался и залпом влил в рот половину содержимого.

Его повело.

Мышцы на шее вздулись, глаза вылезли, как у рыбы. Он зажал рот ладонью, челюсти стиснул так, что скрипнули. Пальцы правой руки намертво вцепились в колено.

— Носом, — напомнил я. — Дыши носом. Считай.

Он яростно сверлил меня взглядом, но считал. Я это точно чувствовал. По‑своему, примитивно, но считал, для верности загибая пальцы: «Раз… два… три…». Каждый вдох давался с боем.

На «десять» уголок левого глаза у него дернулся, на «пятнадцать» — на висках выступил пот. На «двадцать» он рывком наклонился и со звериным рыком сплюнул.

Жидкость вылетела изо рта вместе с тягучей, желтовато‑кровяной слюной. На земле образовалось мерзкое, радужное пятно.

Кирпич некоторое время тяжело дышал, упершись кулаками в колени. Я молчал. Иногда лучшее, что может сделать врач, — это не лезть с утешениями.

— Еще, — прохрипел он, не поднимая головы.

Это был хороший знак.

— Половина осталась, — напомнил я. — Два раза по десять — или один раз до двадцати. Сам решай.

Он прорычал что‑то нечленораздельное, схватил пиалу и влил в рот остатки. На этот раз он был готов: сразу прижал жидкость к больной стороне, прикрыл рот рукой. Глаза у него налились кровью, шея напряглась. Я видел, как под кожей дергались мышцы, как по линии челюсти прокатывались судороги.

— Раз… — Он загнул первый палец. — Два… три…

Руки у него дрожали от ярости и боли, но он продолжал. На «пятнадцать» он дернулся, будто его приложили дубинкой по спине. На «двадцать» — с таким же рыком, как и в первый раз, оттолкнулся от стены и выплюнул все в тот же угол.

На этот раз изо рта вместе с отваром вылетел небольшой, рыхлый комок — то ли гнойник, то ли часть старого, спрессованного налета.

Кирпич согнулся, ухватился одной рукой за стену, другой за живот. Я на секунду напрягся — если его стошнит прямо здесь, в закутке, то мне придется искать другое место для работы.

Но его не вырвало. Он вытер рот тыльной стороной ладони, выдохнул сквозь зубы и сел обратно, опершись спиной о забор.

Несколько секунд мы просто молчали. Он дышал часто, но уже не так судорожно.

— Ну? — тихо спросил я. — Жив?

Он с усилием сглотнул. Глаза его расширились — он сам удивился ощущению.

— Жжет, — честно признался он. — Как будто… уголь туда положили. Но болит… иначе. Не так… — он нахмурился, подбирая слово, — не так дерет. Словно оттуда кто‑то когти вытащил.

Очень точное определение.

— Десна? — уточнил я. — Дотронься снаружи.

Он осторожно провел пальцами по щеке.

— Меньше ломит, — с легким удивлением произнес он. — Не отдает в глаз и ухо.

Я кивнул.

— Это первое полоскание, — предупредил я. — Сегодня еще два — после обеда и перед сном — сделаешь то же самое, но уже с более слабым раствором. Я приготовлю. Завтра — еще. И так — несколько дней. Если вытерпишь, опухоль сойдет, гной выйдет, и спать уже будешь по-человечески.

Он скривился.

— Несколько дней… — пробормотал. — Я за прошлую ночь чуть с ума не сошел, а ты хочешь…

— А я хочу, чтобы ты жил, — перебил я. — Потому что мертвому вожаку не нужны ни стая, ни территория. Понял?

Он уставился на меня так, будто впервые увидел.

В его мутных, прищуренных глазах на мгновение мелькнуло что‑то похожее на осознание, что перед ним не просто шустрый мальчишка, а человек, привыкший разговаривать с теми, у кого в руках власть. Пусть даже сейчас эта власть выражалась в праве бить слабых, а не подписывать указы.

— Ладно, — буркнул он. — Сделаешь слабее — буду полоскать. Но если мне хуже станет… — он сжал кулак, — я тебе лицо о стену размажу. Понял?

— Тогда нам обоим не повезет, — сухо заметил я. — Тебе — потому что лишишься врача. Мне — потому что останусь без пациента. А я, знаешь ли, быстро привязываюсь к объектам наблюдения.

Он какое‑то время переваривал мои слова, потом хмуро ухмыльнулся.

— Душный ты, Лис, — вынес он свой вердикт. — Но… — он нехотя добавил: — если полегчает — я… могу кое‑чего своим сказать.

— Например? — без особого интереса поинтересовался я. Хотя внутри тут же напрягся: это был тот момент, ради которого стоило терпеть его смрад и угрозы.

— Например, — он почесал затылок, переходя от угроз к предложениям, — что тебя лучше лишний раз не трогать. И что, если кому-то поплохеет … — он качнул головой в сторону приюта, — могут заглянуть к тебе. За мазью, за этой… жижей.

Похоже, у меня намечалась крупная по здешним меркам сделка. Но надо, чтобы она была заключена на моих условиях.

— Бесплатно я не работаю, — холодно ответил я.

Кирпич тут же вскинулся.

— И чем прикажешь тебе платить? У нас тут ни хрена нет.

— Не деньгами, — пояснил я. — Информацией. Кусками хлеба. Одеждой. Твоим заступничеством, если кто-то вздумает опять избить меня до полусмерти. Пойми, я не бог и не святой. И особым альтруизмом не страдаю.

Кирпич хотел было вспылить, но, похоже, сквозь боль и раздражение пробилась бытовая логика. В его мире все чего‑нибудь да стоило: хлеб, защита, место у печки. Лечение стоило не меньше.

— Ладно, — нехотя произнес он после короткой паузы. — Если… — он помолчал, собираясь с духом, — если мне через день станет еще лучше, я скажу, что ты… полезный. И что, если кто-то тронет тебя без дела, то будет иметь дело со мной. Сойдет?

Похоже, Кирпич намек понял. Лечение в обмен на заступничество — вполне справедливая цена. Я удовлетворенно кивнул голову.

— Сойдет.

Это была не клятва, не контракт Синклита, не печать, под которой трещали бы руны. Но в приюте слово такого, как Кирпич, значило больше, чем любая бумага.

— Только учти, — добавил он, поднимаясь. — Я не нянька. Если ты сам во что-то вляпаешься, я тебя вытаскивать не побегу. Просто скажу остальным, что ты подо мной ходишь. А дальше сам.

— Я почти всегда сам, — равнодушно пожал я плечами. — Иначе бы уже сдох давно.

Он усмехнулся еще раз, развернулся и вылез из закутка, задевая плечами стены.

— К обеду жди, — бросил он напоследок. — И чтоб пойло твое вонючее было чуть… — он скривился, — помягче.

— Постараюсь, — отозвался я.

Когда его шаги затихли, я позволил себе выдохнуть.

Это было… неплохо. Не идеально — Кирпич не стал внезапно другом, союзником или благодарным пациентом. Однако между нами возникла тонкая, но прочная связь, основанная на зависимости.

Он зависел от меня в вопросе зубной боли. Я — от него в вопросе выживания в стае. И оба мы это прекрасно понимали.

Я выпрямился и закидал вонючее пятно землей. Потом отнес пиалу к бочке и тщательно промыл, чтобы ни капли настойки не осталось на стенках. Использованная Кирпичом посудина нуждалась хотя бы в простейшей дезинфекции, иначе развела бы новую заразу.

Затем я быстро отыскал Мышь и заставил ее повторить вчерашние процедуры с полосканием. Не забыв при этом слегка разбавить оставшийся раствор водой.

Мы как раз успели управиться к началу утренних работ.

Когда нас отправили убирать двор, я поймал глазами Тима. Он лениво орудовал метлой, осторожно косясь на хмурого Семена. Тот скучающим взглядом следил за нашей работой. Но стоило ему на несколько минут отвлечься, как Тим вдруг исчез. Исчез так, как умел делать только он: шаг в сторону, пол-оборота — и мальчишка уже не среди работающих, а лишь тень у стены. Я старался особо не смотреть в его сторону, чтобы не привлекать внимания. Зато очень внимательно прислушивался.

Хруст мусора у помойной ямы. Короткий шорох у дровяного сарая. Еле слышное позвякивание железа. Все шло по плану.

Минут через десять он возник рядом со мной, будто и не уходил. Взгляд — чуть дерганый, но довольный собой.

— Держи, — шепнул он, незаметно просовывая что-то мне в ладонь.

Я, не глядя, перехватил добычу и сжал в кулаке. Ощущения пальцев подтвердили: кусочек угля — плотный, не рассыпающийся; гвоздь — кривой и добротно проржавевший; скорлупа в тряпице — раздавленная, но вполне пригодная.

— Быстро ты, — одобрил я. — После обеда жди меня у закутка за сараем, где Мышь вчера сидела. Я позову. Только будь один. Понял?

— Понял, — буркнул он. — Если Семен заметит, что я с тобой трусь, он мне бока намнет.

— А я попробую сделать так, чтобы тебе было чем дышать после того, как он по тебе пройдется, — с усмешкой отозвался я.

— Не смешно, — насупился он, но тут же оттаял: — Слушай, Лис. Если ты меня вылечишь, я тебе потом… ну… помогу. Чем надо.

Это было серьезное обещание для уличного пацана. Я кивнул так, будто речь шла об обычной деловой договоренности между двумя чиновниками.

За полчаса до обеда я вернулся в закуток и принялся готовить два новых раствора: один средней силы — для Кирпича на сейчас и на вечер, второй, послабее — для Мыши с Тимом.

Работа шла уже быстрее. Руки запоминали движения. Камень скользил по травам увереннее. Эфир под пальцами стягивался в нужный рисунок почти сам, как будто радовался тому, что его используют по назначению.

К обеду у меня все было готово: горшочек и пиала с разной степенью адовой гадости, пара чистых тряпок, немного свежей мази. Я плотно прикрыл приготовленные снадобья чистой материей и помчался в столовую.

Обед прошел почти так же, как и завтрак, с одним отличием: теперь я точно знал, что возле моего стола иногда оглядывались. Двое старших, не из свиты Кирпича, прошли мимо, и как бы случайно задержались взглядом на мне и Мыши. В их глазах читалось любопытство: неужели правда этот тощий дохлик стал знахарем?

Я сохранял вид усталого равнодушия, но внутри испытывал вполне обоснованное удовлетворение — слухи работали и довольно-таки успешно.

После обеда Кирпич явился в закуток без особых промедлений. Щека выглядела чуть лучше: отек держался, но стал меньше, да и взгляд был менее мутным.

— Давай сюда свою жижу, — буркнул он, не церемонясь.

Я молча протянул ему пиалу со средним раствором. На этот раз он уже знал, чего ждать, и процедура прошла гораздо спокойнее. Все та же боль, тот же пот на лбу, те же сдавленные ругательства. Но в конце он вытер рот и констатировал:

— Уже… легче. Если так же будет и дальше, то ночь переживу.

— Значит, вечером еще раз, — решительно сказал я. — И завтра — тоже.

Он кивнул, уже не возражая.

— Тут меня уже спрашивают… Гм… Не только у меня зуб болит, — хмуро пробубнил он.

— Пока тебя не вылечу, больше пациентов не беру. Так им и передай. — ответил я.

Уголки губ Кирпича самодовольно дернулись, и он медленно кивнул. Своим ответом я убивал сразу двух зайцев: тешил самолюбие Кирпича и подогревал ажиотаж будущих клиентов.

— Да, и сразу говори, что за просто так я это не делаю.

Он понятливо ухмыльнулся.

— Лады, — согласился он. — Я сам скажу, сколько с кого брать.

— Ты скажешь — чем с кого брать, — спокойно поправил я. — А сколько — решу я. Иначе ты начнешь драть с каждого по три шкуры, а ходячие трупы мне здесь не нужны.

Он раздраженно дернулся в мою сторону, будто хотел мне всыпать. Потом нехотя остановился и скривился, словно съел кислый лимон.

— Ладно, умник, — угрюмо проворчал он. — Подумаю. Но половина из того, что заработаешь на моих клиентах — мне. Это не обсуждается. — Жестко отрезал он, когда я хотел возразить.

Я смерил его холодным взглядом, но дальше спорить не стал. Придет время, и я припру этого борова к стенке. После этого все будет работать на моих условиях.

Когда Кирпич ушел, то почти сразу же, как вкрадчивая тень, появился Тим. За ним маячила Мышь — разумеется, она не могла упустить возможность посмотреть на новый эксперимент. Ну и получить очередную дозу лекарства.

Первой болезненную процедуру прошли мы с Мышью. А затем я повторил с Тимом все, что делал с ней: сначала слабое полоскание, наблюдение за реакцией, вопросы, дыхательные упражнения. Его кашель был более сухим и жестким, но и там вскоре что‑то сдвинулось с мертвой точки: он стал чуть более влажным, начала отходить мокрота.

Когда с полосканием было покончено я перешел ко второму этапу и разложил перед собой добычу Тима. Тот с недоверием и даже с какой-то опаской посмотрел на меня. Похоже, эффект от полоскания не до конца убедил его в моих способностях.

— Смотри, — начал я нарочито вслух, чтобы он понимал каждое мое действие. Страх отступает, когда ему дают названия. — Вот уголь. Он черный, потому что в нем сидит огонь. Частично его выжгли, но память осталась. Уголь умеет брать на себя всякую дрянь. То, что грязное, липкое, вонючее — он тянет в себя. Если его правильно приготовить, он заберет лишнюю пакость из горла.

Тим сощурился.

— Это… как тряпка? Для горла?

— Почти, — кивнул я. — А вот скорлупа. Это кость, которую яйцо построило вокруг себя. В ней сила твердости. Если ее измельчить и чуть разбудить кислотой, она даст воду, которая будет лечить изнутри. Сделает слизь в горле менее едкой.

— А гвоздь? — не выдержал Тень.

Я поднял ржавый гвоздь.

— Гвоздь — это кровь, — объяснил я. — В ржавчине есть то же, что и в твоей крови. Совсем чуть-чуть. Если бросить его в воду с рассолом или уксусом, часть этой ржавчины уйдет туда. Совсем немного. Этого хватит, чтобы подстегнуть твое тело работать быстрее. Но если переборщить — будет плохо. Так что гвоздь сначала надо успокоить.

Тим удивленно уставился на меня. Слова про железо в крови произвели на него куда больший эффект, чем любые мои науки.

Я взял уголь, положил на плоский камень и начал дробить его пестиком, пока он не превратился в мелкую крошку. Тим зачарованно наблюдал за моими действиями.

— Сможешь так же? — спросил я, когда рука заныла от длительной работы.

— Сможу, — буркнул он. — Мы так ракушки кололи. На пристани.

— Хорошо. Тогда в следующий раз будешь сам себе толочь.

Скорлупу я растер отдельно, до белой пыли. Смешал ее с угольной крошкой прямо в пиале с водой. Добавил щепотку соли — для проводимости, чуть-чуть золы, остатки рассола, который Мышь по моей просьбе выпросила у кухарки и капельку уксуса.

Гвоздь я опустил в жидкость последним.

— Сейчас самое важное, — сказал я тихо. — Ждем.

Тим фыркнул.

— Чего ждать-то? Выпил — и все.

— Рано, — усмехнулся я. — Смотри.

Вскоре стало заметно, как вокруг гвоздя чуть меняется цвет. Там, где ржавчина была рыхлой, слабая кислота уже начинала ее подтачивать. Не так, как в лабораторном стакане, а лениво, по-деревенски. Но и этого было достаточно.

Я положил ладонь на край горшка, второй рукой едва коснулся гвоздя. Не для эффекта — для обратной связи. Чуть-чуть эфира — совсем чуть-чуть — я направил внутрь. Не для того, чтобы зачаровать зелье, как сказали бы в цыганских балаганах, а чтобы ускорить то, что и так происходило.

Разогрев, структурирование, снятие лишних примесей. Все это можно сделать и с помощью огня, и с помощью терпения. Но у меня не было ни горелки, ни лишнего времени, так что приходилось импровизировать.

Для Тима же это выглядело, как настоящая магия. Вода в горшке чуть шевельнулась, легонько дрогнула, будто кто-то невидимой рукой провел по ее поверхности.

— Это ты сделал? — шепотом спросил Тим.

— Я лишь напомнил, что надо делать, — кивнул я в сторону снадобья. — Не более того.

Я вынул гвоздь, тщательно вытер его о щепу — больше он не был нужен. Главное уже ушло в жидкость.

— Так, — сказал я. — А сейчас важное правило. Это не зелье для проглатывания целыми кружками. Будешь пить много — вывернет и горло, и живот. Пьешь маленькими глотками. Жидкость во рту подержал, прополоскал горло, проглотил. Ждешь. Следующий глоток — не раньше, чем через пару минут. Понял?

— А если я… больше? — с хитрым интересом спросил он. — Может, быстрее поможет?

— Быстрее помрешь, — спокойно сказал я. — Делай точно, как я говорю.

Он вздохнул и что-то неразборчиво пробурчал, на этот раз без ухмылки, а потом нехотя кивнул.

— Но сначала я. На случай, если система дала сбой.

Мышь тут же гневно стрельнула глазами в мою сторону, мол, а меня вчера первой заставлял принимать.

Я отпил немного мутной жидкости. На вкус она была не лучше зелья для Мыши: кислые нотки ржавчины, земляной оттенок угля, меловая терпкость скорлупы.

Глоток прошел по горлу шершавым комком. Внизу живота раздалось недовольное урчание, но ничего критичного не произошло. Металлический привкус во рту сменился легким онемением слизистой — что и было нужно: местный, очень грубый, но все-таки антисептический эффект.

Тим смотрел на меня так, будто я только что прыгнул в прорубь.

— Ну как? — спросил он.

— Вполне, — ответил я. — Теперь твоя очередь.

Он напряженно выдохнул, взял у меня пиалу обеими руками, как святую чашу, и осторожно сделал первый глоток. Лицо скривилось так, словно его ударили по зубам.

— Гадость! — прошипел он, но, к моему удовлетворению, не выплюнул. — Жжется.

— Жжется — значит, работает, — сказал я. — Дыши. Носом — вдох, ртом — выдох. Не кашляй первые полминуты. Потом, если уж захочется, то можешь.

Он задышал, как я велел. Шея натянулась, кадык дернулся. Прошло несколько секунд, еще несколько. Глаза его заблестели.

— Щекотно, — хрипло сказал он. — Прямо здесь, — ткнул в горло. — И… как будто холодок пошел вниз.

— Это скорлупа с солью, — пояснил я. — Они немного меняют слизь. Она станет менее липкой, будет легче отходить. Уголь заберет грязь, которая там прилипла. Железо простимулирует кровь.

Он кивнул, не до конца понимая мои слова, но цепляясь за интонацию. Подождал, как я и сказал, потом сделал второй глоток. На третьем его прорвало.

Кашель у него вышел громкий, хриплый, но уже не тот, к которому он привык. Из горла рвануло что-то густое, неприятное. Он с отвращением сплюнул на землю.

— Фу-у-у… — искренне произнес Тим, но при этом в голосе у него прозвучало неприкрытое облегчение.

— Вот это и жило у тебя в горле, — спокойно прокомментировал я. — Чем больше выкинешь — тем легче потом дышать. Продолжай. Только не части.

Он пил мелкими глотками, полоскал, глотал — все точно по инструкции. Кашлял между заходами, иногда сгибаясь пополам, но каждый раз выпрямлялся все с более ясным взглядом. Лицо порозовело, кончик носа налился кровью. Она действительно побежала бодрее.

Минут через пять я остановил его.

— Все. На сегодня хватит. Иначе перегрузишься.

— Но я… только начал, — запротестовал он по привычке.

— И это уже больше, чем ты сделал за все последние годы, — отрезал я. — Слушай сюда. После ужина — теплая вода и маленький глоток того, что осталось. Ни в коем случае не пьешь ничего холодного. С этого момента говоришь спокойно, никаких криков и оров. Вечером примешь еще чуть-чуть. Три дня в таком режиме — потом посмотрим. Как закончится, приготовлю еще. Исходный материал с тебя. Емкость, чтобы перелить снадобье, тоже сам найдешь. Когда горло более-менее очистится, перейдем на другие компоненты, уже без железа.

Он кивнул, судорожно вздохнув. Похоже, в голове у него слегка зашумело от свалившейся информации.

— Лис, — спросил он, уже уходя. — Это точно не ведьмовщина?

Я задумался на мгновение.

— Ведьма не только лечит, но и забирает силу. В итоге в одном месте тебе становится лучше, а где-то появляется новая болячка, — ответил, наконец, я. — Я же беру силу у ржавчины и сорняков. Если кому от этого и хуже, то только гвоздю.

Тим растерянно усмехнулся, но, кажется, остался вполне удовлетворен ответом.