Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 2

Я осторожно перекатился на бок. Мне было хорошо известно, как просто при подобном движении проткнуть себе легкое обломком ребра. Боль вспыхнула, но уже не ослепляющим белым пламенем, а мутным, вязким жаром. Значит, кости, похоже, целы… Максимум — небольшие трещины. Но была и плохая новость: что-то внутри меня все еще булькало и хрипело.

Я осторожно провел по груди рукой — легкой, неказистой, чужой. Нашел ребром ладони грудину, прощупал межреберья. Дыхание — верхнее, поверхностное. Так и нужно. Дышать глубоко пока не стоит. Для начала следует еще раз убедиться, что все ребра на месте. Низ живота тянет болью, но острой отдачи нет — печень, селезенка, похоже, тоже в норме. А вот голова гудит, как после неудачной попытки войти в глубокий эфирный транс.

Профессиональный интерес к собственным травмам — одно из немногих удовольствий, доступных ученому в любой ипостаси.

Ладонь невольно скользнула выше, к ключице, к шее, потом опустилась чуть ниже, к груди. Я на миг застыл. Кожа под рубахой обожгла пальцы. Не жаром лихорадки — чем-то другим.

Там, где у Константина Радомирского должна была красоваться метка Магической печати, на теле Лиса чувствовалось слабое, но вполне отчетливое излучение. Не эфирное в обычном понимании — глубже, как тонкий отзвук в самой структуре души.

Феникс. Девятая печать.

Я прикрыл веки, сконцентрировался, протянул к этому ощущению тончайшую ниточку внимания. В ответ — едва слышный шорох. Как если бы где-то в глубине меня, в неприступном архиве, перелистнули первую страницу толстой книги.

Образы вспыхнули один за другим, но уже не как хаотичный поток изломанных посмертных видений, а упорядоченные, послушные. Схемы. Рунные цепи. Формулы. Воспоминания всплывали строго по тем разделам, на которые я мысленно указывал.

Работает.

Не так, как я рассчитывал — я-то мечтал о полноценном резервировании личности с возможностью восстановления тела. Получилось… нечто иное. Но результат бесценен: мои знания были не просто спасены — они были аккуратно упакованы и встроены в эту юную, измотанную оболочку без перегрузки неокрепшего мозга.

Я ухмыльнулся. Думаю, если бы меня сейчас кто-нибудь увидел, то сказал бы, что я окончательно спятил: полуживой подросток с окровавленным лицом, с побитыми до синевы ребрами, и с абсолютно довольной усмешкой.

Ладно. С печатью разобрались. Она есть. Она жива. Значит, у меня теперь уже точно есть доступ к собственной памяти, а не только к тому, что успело подкинуть тело Лиса.

Кстати, о нем.

Я осторожно коснулся лбом темной, замызганной доски пола, позволяя боли немного усилиться. Это всегда помогало сосредоточиться на глубинных вещах. Где-то в тени сознания, как пугливый зверек, жался тот, чье место я занял.

— Лис, — мысленно позвал я. Без приказа, без магического нажима. Легко и ненавязчиво. Как человек зовет хорошего знакомого.

Сначала — тишина. Потом, на самом краю, шорох. Образ: быстрые ноги, скользящие по мокрой мостовой. Темный двор. Свист. Рука, ловко ныряющая в чужой карман. Смех. И тут же — крик. Хруст. Удар в бок. Черная боль. И отчаянная, звериная мысль: «Не-ет! Не сдохну! Лис не сда…»

Оборвалось.

Он был слаб. Слишком слаб, чтобы выдержать удар печати Феникса, от которого я — подготовленный к эфирным нагрузкам опытный маг — лишь на время потерял сознание. Душа Лиса только что оторвалась от тела и ушла. Почти вся. Оставив после себя лишь тонкий отпечаток — набор привычек, инстинктов, несколько самых свежих воспоминаний. Бессистемных, но… полезных.

Я позволил этим обрывкам скользнуть ко мне. Аккуратно, не смешивая их с собой, не пытаясь стать Лисом. А всего лишь стараясь понять, как он жил, с кем говорил, кого боялся.

Картинки пошли одна за другой.

Сырая улочка у Обводного канала. Вывеска: «Благотворительное заведение святого Никодима для обездоленных детей». В народе — просто «Никодимовская яма». Монахи в выцветших рясах, смотрители с палками, кухарка с глазами-щелочками, в которых отражалось снисходительное презрение ко всем сиротам.

И еще — лица детей.

Тощая девчонка с затравленным взглядом и густой русой челкой, вечно заправленной за ухо — Мышь. Потому что может протиснуться в любую щель. Парень помладше, хромой, с самодельной клюкой — Костыль. Еще один, с громким хриплым голосом и рваной ухмылкой — Тим. Несколько старших, уже почти взрослых, тянущихся к городским шайкам. И он — Лис. Русая пакля волос, серые глаза с прищуром и привычка все время считать: шаги, удары, куски хлеба.

Он зарабатывал для себя. И для некоторых других. Карманы на Сенной, яблоки с лотков, куски хлеба с барских столов, если повезет проскользнуть на кухню богатого дома вместе с носильщиком. Иногда — передача писем, не слишком законных. Впрочем, приюту до этого особого дела не было, пока часть добычи оседала в кармане надзирателя.

Надзирателя звали Семен Филаретович, но для всех он был просто Семен. Или, шепотом, — Гаденыш. Когда никто из взрослых не слышал.

Я открыл глаза.

Мимо, стараясь не смотреть в мою сторону, протащилась чахоточная фигурка — один из младшеньких, то ли Петька, то ли Васька: у Лиса в воспоминаниях такие путались. Потом в дальнем углу кто-то тихо заскулил во сне. Вонь от котла усилилась — значит, скоро будут разливать баланду. Живот отозвался пустой, глухой болью.

Я медленно перевернулся на спину, стараясь не застонать. Доски уперлись в лопатки. Где-то над головой из щелей пробивались тонкие струйки света — утро понемногу набирало силу. Я пригляделся повнимательней. По углу луча определил местонахождение приюта: примерно юго-запад. Значит… Если я правильно помню план Петербурга, приют Никодима должен находиться где-то в районе Обводного, ближе к Нарвской заставе. Там фабрики, заводы, дешевые трущобы. И… множество мест, где можно затеряться. А также добыть то, что мне нужно.

Империя построила целый подземный пласт, на котором держится ее благополучие. Уголь, руда, рабочие руки. Я собирался использовать этот пласт как стартовую площадку.

Тем временем Петербург просыпался и начинал жить своей обычной жизнью: маги, министры, дирижабли, каналы… и приют, где четверть детей умрет зимой от холода и чахотки, а остальные уйдут в никуда, растворившись в подворотнях, фабриках и рудниках.

Систему нельзя починить, не заглянув под обшивку. Император сам швырнул меня сюда. Благодарить его за это я не собирался — но использовать подарок намеревался до последней крошки.

Для начала — выжить.

Я снова втянул в себя воздух, на этот раз чуть глубже, чем до этого. Выдыхая, осторожно, по капле, направил эту струйку вместе с теми жалкими остатками эфира, что крутились в помещении, в простейшее, почти детское упражнение: стабилизация дыхания, снятие поверхностного спазма.

Когда-то я показывал его студентам-первокурсникам, которые после первых же опытов с эфиром выбегали из лаборатории зеленые, с головной болью и металлическим привкусом во рту. Тогда это казалось такой пустяковиной.

Сейчас — было жизненно важно.

Баланс на лезвии ножа: дать легким чуть больше пространства, но не спровоцировать кровотечение в поврежденных тканях. Я ощущал свои внутренности лучше, чем некогда чувствовал сложнейшие механизмы. Тело — тоже машина. Гораздо более капризная, но подчиняющаяся тем же принципам.

Пять вдохов. Пять выдохов. Пот выступил на лбу. Вкус ржавчины во рту стал чуть менее навязчивым. Хрип — немного тише. Хорошо. Больше пока не стоит — слишком мало ресурсов.

С улицы донесся звон колокола — глухой, надрывный. Время вставать на молитву. Для некоторых — в прямом смысле: детей сгоняли в общую комнату, заставляли брякаться коленями на холодный пол, пока монах бубнил над ними свои заученные фразы.

Я двинул пальцами — сначала правой рукой, потом левой. Работа с мелкой моторикой давалась тяжело: суставы ныли, каждая кость протестовала. Но пальцы слушались. Уже неплохо.

— Эй, Лис… Ты живой? — раздался справа тихий шепот.

Я повернул голову.

В полутьме, прижавшись к стене, сидела Мышь. Та самая, из чужих воспоминаний. Но вживую на нее вообще без слез нельзя было смотреть. Слишком худое лицо, костлявое тело и огромные голодные глаза. Однако взгляд цепкий, внимательный. Она боялась. Но любопытство пересилило страх.

— Как видишь, — прохрипел я. Голос все еще звенел неестественно высоко, но в нем уже появилась знакомая хрипотца — дань долгим лабораторным ночам с кислотными парами. В таком теле это звучало весьма необычно.

Мышь скривилась.

— Семен сегодня злой, — прошептала она. — Барынина кухарка вечером к смотрителю ходила. Жаловалась. Сказала, что, если еще раз кто залезет, батюшка-настоятель сам придет. Настоятель, Лис! Ты что, вообще, дурной, что ли?

По обрывкам памяти я знал: настоятель — фигура серьезная. Не просто монах, а маг третьей ступени с лицензией Синклита на «духовно-попечительскую деятельность». Здесь это означало, что он имеет право применять к детям простейшие внушения, обереги… и кое-какие карательные практики.

— Не крал я, — выдохнул я. И, сам себе удивившись, добавил: — В этот раз.

Мышь фыркнула, но глаза у нее ненадолго потеплели.

— Все ты врешь, — сказала она без особой злости. — Ты всегда врешь. Поэтому и Лис.

Вежливый комплимент. В моей прошлой жизни лучшие дипломаты Империи добивались такого прозвища годами.

— Скажи лучше, — я приподнялся на локте, заставляя себя не морщиться, — где Костыль?

Она насторожилась.

— А тебе што? — в голосе прозвучала привычная настороженность. В приюте любой интерес к другому ребенку почти наверняка сулил ему неприятности.

— Ничего, — с напускным равнодушием отозвался я. — Дело есть. Но не сейчас. Скажи только: он жив? Семен его не трогал?

На лице Мыши промелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Костыль на чердаке ночевал, — ответила она после паузы. — Сказал, что не дурак под руку Семену лезть, пока он тобой занят.

Я кивнул. Значит, в этой стае все-таки есть крупицы разума. Судя по воспоминаниям Лиса, мы с Костылем вчера вдвоем на дело пошли. Он на шухере стоял. Потом, видимо, смекнул, что после истории с хлебом надзирателю нужно выпустить пар. Подумаешь, один Лис с тяжелыми побоями — обычное дело. А если бы рядом с ним болтался еще и хромой — досталось бы обоим.

— Ладно, — сказал я. — Не суйся ко мне пока. Пусть Семен думает, что я еще полумертвый.

— А ты… не полумертвый? — искренне удивилась Мышь.

Я позволил себе тонкую, почти невидимую улыбку.

— Нет, — ответил я. — Я очень даже живой.

Она поежилась от этого тона — нутром почуяла что-то странное, непривычное — и тихо, по-мышиному, ускользнула в дальний угол.

Оставшись один, я вновь на мгновение прикрыл глаза.

Итак. У меня: исхудавшее подростковое тело с набором повреждений средней тяжести, примитивная чуйка к эфиру, приют на городской окраине, грозящий в любой момент превратиться в тюрьму, и целый мир за стенами, в котором я официально числюсь мертвым.

Неплохой стартовый капитал для дальнейшего роста.

***

Для начала мне требовалась лаборатория.

Не эфирные конденсаторы, не кристаллические матрицы и не серебряные реторты с гравировкой фамильного герба — а миска, огонь и хотя бы три вещества, которые можно заставить вести себя согласованно друг с другом.

В приюте с этим было туго.

Когда нас согнали на молитву, я покорно поплелся вместе со всеми, чуть прихрамывая. Легко сутулиться, чуть сильнее выдыхать на каждом шаге — и окружающие тут же решат: «ну да, едва живой, такого лучше не замечать». Правильно подобранные маски умеют работать в любом возрасте.

Общая комната была такая же серая, как и все в этом месте: голые стены, блеклый образок на передней стене — иконостас бедности и равнодушия. Дети становились рядами, шмыгая носами. Я опустился на колени аккуратно, инстинктивно подбирая позу, при которой ребра меньше всего протестовали.

Настоятель действительно пришел.

Высокий, прямой, как палка, в выцветшей рясе, на которой проглядывали следы старых, дешевых чар, смотревшихся довольно неприглядно, будто засохшие пятна воска. Лицо узкое, под глазами — тени, взгляд цепкий и колючий. Маг третьей ступени. Значит, не дурак. Но и не гений. Таких я видел сотни.

Он прошел вдоль рядов, рассеянно осеняя детей крестом. Эфир вокруг него дрожал, как горячий воздух над каменкой. Привычные молитвенные формулы, обереги от простуды и нечистой силы, легкие подавители чужой воли.

Я машинально оценил рисунок рунной сетки, которой он был опоясан. Примитив. Зато надежно и дешево. Империя любила такие решения, когда дело касалось низших слоев.

Когда его тень упала на меня, я опустил взгляд чуть ниже, чем того требовал этикет даже в приюте. Не раболепие, а усталость. Взрослые лучше всего реагируют на усталость: она их не раздражает, а льстит — значит, дитя ломается, как «и должно».

— Этот… — голос настоятеля был сухой, как старый пергамент. — Жив?

Семена рядом не было, но какой-то помощник в сером подпоясанном кафтане торопливо закивал:

— Жив, батюшка. Урок понял.

Настоятель задержал на мне взгляд. Я очень аккуратно позволил себе чуть резче выдохнуть — легкий хрип, еле заметная дрожь плеч.

Он всмотрелся внимательнее. Я почувствовал, как его сознание нащупывает в эфире мой отпечаток — проверяет, не растет ли в приюте что-нибудь лишнее: несанкционированный дар, стихийный прорыв, подселенец.

Девятая печать Феникса тихо шевельнулась где-то в глубине, как огромная птица, пригибающая крылья, скрываясь от чужого взора. Я не стал препятствовать осмотру — наоборот, позволил верхнему слою собственной ауры провалиться, стать тоньше, прозрачнее. Пусть видит: измученный подросток, чуть повышенная чувствительность к эфиру, никакого оформленного дара.

Настоятель нахмурился, но, похоже, остался удовлетворен.

— Молись усерднее, дитя, — произнес он дежурной фразой. — Господь терпел — и нам велел.

Я с трудом удержался от комментария, вспоминая, как «терпели» его коллеги, когда Император даровал им новые кафедры и привилегии в обмен на лояльность. Однако сейчас не время для богословских споров.

Пускай считает меня смирившимся. Это будет моя главная защита.

Молитва тянулась, как кисель. Я едва слушал слова, занятый куда более важным делом: инвентаризацией происходящего.

Запахи. Звуки. Ощущения.

От детей шел тяжелый дух пота, плесени, затхлых одеял, дешевой перловки. У кого-то на воротнике засохла зеленая полоска — значит, в местной жалкой стряпне есть хотя бы капуста. В котле с бульоном плавали редкие кусочки серого жира — не сливочное масло, конечно, но животный жир уже сам по себе ценность.

От стен несло сыростью. В пыльных щелях проглядывали остатки старого известкового раствора. Из окна тянуло дымом — явственно угольным. Значит, где-то во дворе есть куча шлака, золы, возможно, недогоревшие угли.

Кухарка, протискивающаяся между столами в дальнем конце комнаты, несла большую кастрюлю — остатки вчерашнего ужина. Я принюхался внимательнее. Капуста, брюква, немного луковой шелухи, старый черствый хлеб, разваренный до неузнаваемости. Очень слабый запах уксуса — или это уже прокисший рассол?

Уксус мне был нужен.

Молитва закончилась, дети повалили к котлу. Мне выдали миску с тем же благодатным пойлом, что и всем. Я съел ровно половину. Вторая половина отправится в дело.

— Ты чего? — Мышь уставилась на меня, как на сумасшедшего. У самой миска была вылизана до блеска. — Сдурел? Там же еще… кусочки есть.

— Потом доем, — ответил я и, не вдаваясь в объяснения, медленно поднялся. Ноги подрагивали, но держали.

В углу, за бочкой с водой, я приметил кривобокий глиняный горшок с треснувшим краем. Идеально. В приюте любые бесхозные предметы ничейные, пока на них кто-то не наложит лапу. Я подошел, не торопясь, взял горшок так, словно всегда им пользовался, и заглянул внутрь — чисто. Удовлетворенно хмыкнув, я перелил в него остатки своей похлебки.

Мышь тут же нарисовалась рядом.

— Ты чего делаешь, Лис? — она понизила голос, будто я собирался сотворить нечто запрещенное. Впрочем, с ее точки зрения так оно и было.

— Экспериментирую, — сказал я. — Хочешь — пойдем, покажу.

Она ошарашенно заморгала. Намеки на какие-то там «эксперименты» звучали в этом месте почти как богохульство.

Я выглянул в коридор. Никого из взрослых не было видно: Семен, судя по вибрации стекол и гулким крикам, выяснял что-то с помощником во дворе. Настоятель убрался к себе. Кухарка орудовала половником на кухне, ругаясь, как портовый грузчик.

Времени — немного. Но достаточно.

Итак — за дело!