Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 3

Я выбрался с горшком во двор. Дышать здесь было гораздо легче, несмотря на запах навоза и отходов. За сараем, в котором хранили дрова и какие-то никому не нужные доски, приютился маленький закуток. Судя по воспоминаниям Лиса, сюда никто особо не совался: удобных палок для побоев не было, спирта — тоже. А значит, здесь отныне будет мое «отделение радикальной алхимии».

Сначала — ингредиенты.

Я опустился на корточки, поставил горшок с остатками похлебки на примятую траву и осмотрелся. Земля была изрыта, местами — голый грязный камень, местами — кочки сорняков. Неприметная зелень, которую в приюте воспринимали как досадное недоразумение. Для меня же — настоящий лабораторный сад.

Подорожник, к моему удовлетворению, рос в щели у стены: широкие, крепкие листья, уже слегка примятые чьими-то ногами. Подорожник — лекарство столь же старое, как само человечество. Кровоостанавливающее, противовоспалительное, если знать, как извлечь нужные соки.

Я сорвал несколько листьев. Рядом — лопух, молодой, еще не успевший превратиться в колючий кошмар. Корень лопуха — кладезь: слабый детокс, поддержка печени. Но это позже. Сейчас мне нужны были листья: они хорошо борются с жаром и воспалением.

У забора, возле самого гнилого столба, виднелись ростки крапивы. Детям она доставляла только неприятности, а для меня была настоящим сокровищем. И раны вместе с подорожником подлечит и воспаление снимет. Я — аккуратно, за самый низ стебля — обломал пару веточек. Жгучие волоски полезны и почти безболезненны, если их правильно согнуть пальцами.

После этого я вернулся к своему горшочку. Похлебка в нем еще не успела сильно остыть. Итак, у нас в наличии — вода, растительные компоненты, соль, немного жира, капля уксуса и крахмал из хлеба. И теперь это не просто еда. Это бульон реагентов. В него можно добавить то, что нужно, и получить более-менее сносное лекарство.

Настоящая алхимия всегда начинается с признания: мир уже сделан так, как надо. Нужно только чуть-чуть поправить пропорции.

Я взял листья подорожника, тщательно очистил их от пыли, а потом сжал в ладони, чувствуя, как под тонкой кожей рук выступает сок. В нормальных условиях я бы использовал пресс, спиртовую вытяжку, фильтрацию. Здесь — я просто помял листья до тех пор, пока они не превратились в зеленую жижу, которую я благополучно отправил в горшок. Туда же бросил несколько свежих, но уже не жгущихся листиков крапивы, перекатанных между пальцами до состояния кашицы. Затем добавил мелко порванный лист лопуха.

Но это еще не все.

Соль и зола — два брата: первый отвечает за порядок в воде, второй — за силу огня, еще не до конца угасшую. Чуть-чуть золы, прихваченной из ведра возле кухни, щепотка соли, позаимствованная там же — все это также пошло в общий котел.

Мышь, которая, разумеется, не удержалась и проследила за мной, присела метрах в трех, вытаращив глаза.

— Фу-у, — сказала она искренне, когда я добавил золу. — Ты это че, жрать собрался?

— Ага, — спокойно ответил я. — Но и тебе не помешает. Дышишь, как сломанный мех. Внутри все хрипит.

Она поперхнулась от неожиданности.

— Я? Сдурел? Я это… я лучше сдохну от кашля.

— Не сдохнешь, если будешь меня слушаться, — отмахнулся я, медленно помешивая содержимое горшка березовой веточкой. — Это не яд. Это лекарство.

Слово, казалось, вообще не вязалось с тем, что она видела.

— Лекарство — это… ну… капли у доктора, — неуверенно возразила Мышь. — Горькие. А это… с виду настоящая гадость.

— Разницы нет, — я слегка улыбнулся и покачал головой. — Лекарство — это правильно подобранная гадость. Чем богаче врач, тем дороже пузырек и тем красивее этикетка. Содержимое от этого не меняется.

Она сморщилась.

— Ты как батюшка говоришь… только не про бога, а про гадость.

Я хмыкнул.

— Батюшка говорит, чтобы ты терпела. Я хочу, чтобы ты меньше кашляла.

Она инстинктивно прикрыла верх груди ладонью, будто я заметил то, что она старательно скрывала. Кашель здесь был приговором. Не быстрым, но вполне понятным: если с осени начнешь задыхаться по ночам — к весне тебя уже никто по имени не вспомнит.

— Оно… поможет? — прошептала Мышь, стараясь, чтобы это звучало презрительно. Не вышло — в голосе промелькнула слабая надежда.

Я посмотрел в горшок.

Жижа выглядела так себе. Серо-зеленая, с плавающими ошметками и неровными хлопьями. Запах был чуть лучше, чем вид: капуста, трава, слабая кислинка золы.

В нормальной лаборатории я бы за такой «настой» выгнал практиканта в архив пыль сортировать. Но сейчас это было лучшее, что у меня имелось под рукой.

Но оставался еще один компонент. Самый важный.

Я поставил горшок между колен, обхватил ладонями его края, как когда-то обхватывал кристаллический реактор, и медленно втянул воздух. Эфир был разреженным, грязным, с примесью детских страхов, дешевых молитв и бытовых заговоров кухарки. Но даже мутную воду можно отфильтровать.

Я закрыл глаза и представил себе не роскошные рунические панели, а простую штуку: сито. Сначала — крупное, потом мельче, еще мельче. Все тяжелые, грубые вибрации — прочь. Оставить только то, что связано с ростом, с лечением, с очищением.

Это было даже не заклинание, а привычка. Легкое структурирование поля. Я шепнул себе под нос пару слов — старую лабораторную команду стабилизации среды, — и ощущение вокруг горшка чуть изменилось. Как если бы жидкая смесь внутри стала гуще, собраннее.

Для стороннего наблюдателя происходящее, должно быть, выглядело весьма странно: полуживой подросток обнимает остатки своего завтрака и смотрит в него, как рыбак в зимнюю лунку. Мышь нервно замерла, но не убежала. Любопытство — двигатель прогресса.

Я убрал руки.

— Теперь точно лекарство, — сказал я. — Пробовать будем по чуть-чуть. Ты — первая.

— Почему я? — тут же возмутилась Мышь.

— Тебе нужнее. Ты уже и так задыхаешься по ночам, — спокойно ответил я. — Я слышал, как ты сегодня кашляла. Если я ничего не сделаю — ты умрешь к зиме. Если сделаю плохо — умрешь чуть раньше. Статистика не сильно изменится, а наука — продвинется.

Она уставилась на меня так, словно пыталась понять, издеваюсь я или нет.

— Да ладно, шучу я. Это реально поможет, — улыбнулся я.

— Ты… какие-то шутки у тебя дурацкие, — наконец выдала она, но губы дрогнули. Про смерть тут не шутят. Она всегда ходит где-то рядом.

— Послушай, — я немного смягчил голос. — Я не обещаю чудес. Но я знаю больше, чем доктор и батюшка вместе взятые. И мне нужно проверить одну вещь. Ты же хочешь и дальше прогуливаться по двору вместо того, чтобы лежать под одеялом и хрипеть? Тогда успокойся и не ной.

Я огляделся по сторонам. Была одна проблема: строгая дозировка. Смесь получилась густой и насыщенной. Да и с золой, что я добавил в горшочек, лучше не шутить. Но у меня не было ни ложки, ни даже захудалого глиняного черепка, чтобы отмерить жидкость. Тогда я на миг закрыл глаза, вытянул из воздуха еще немного эфира и направил его в правую ладонь, пока не начало ощутимо покалывать кожу. Ну все, вроде бы готово. Можно действовать.

Я налил в ладонь немного мутного отвара. Теплый, слегка вязкий. Со стороны все, что я делал выглядело, как махровая антисанитария. Но это только на первый взгляд. Эфир, прошедший через мою руку, обладал антисептическим действием. Полностью он, конечно, обеззараживать не мог. Но поверхности становились заметно чище. Особенно, если сравнивать с грязной посудой, из которой воспитанники приюта ежедневно принимали пищу.

— Нужно чуть-чуть, — пояснил я. — Глоток. Потом посидишь, прислушаешься к ощущениям. Если станет хуже — скажешь. Если лучше — тоже сообщишь. Поняла?

Она нерешительно подползла ближе, глядя то на меня, то в горшок.

— Оно… не… — она сглотнула, подыскивая слово, — не ведьминское?

Я усмехнулся.

— Ведьмы дорого берут. Я же работаю бесплатно. Пока. Ну все, открывай рот.

Она подчинилась. Детская привычка слушаться того, кто говорит уверенно, сработала лучше любых чар.

Я аккуратно влил ей в рот содержимое ладони. Она сморщилась, зажмурила глаза, но проглотила.

— Гадость, — выдавила Мышь, когда смогла говорить. — Кислое, как… как рассол в бочке, когда капуста уже все.

— Зато за даром, — заметил я. — Сиди. Дыши медленно. Носом — вдох, ртом — выдох. Постарайся, чтобы вдох был вдвое короче выдоха.

Она послушно задышала, как я сказал. Я прислушался к хрипам. Они все еще были, но чуть изменились: стали глубже, влажнее. Хороший признак: что-то внутри сдвинулось с мертвой точки.

Я тоже принял дозу отвара, а затем подождал с четверть часа, внимательно наблюдая за своими ощущениями и за Мышью. После этого мы приняли по еще одной небольшой порции. Девчонка поморщилась, но на этот раз проглотила снадобье быстро и без особых опасений. Мы посидели еще немного. Мышь смотрела на меня, как на фокусника. Раза два после этого она все-таки закашлялась, но кашель у нее вышел уже не тот сухой, рвущий, а с мокротой. Она удивленно выгнула спину, села ровнее.

— В груди… щекотно, — призналась она. — Будто там что-то шуршит. Но не режет.

— Отлично, — удовлетворенно кивнул я. — Если к вечеру начнет обильно отходить мокрота — значит, все работает. Главное — не глотай ее. Проглотишь — снова начнешь кашлять.

Она скривилась.

— Ты мерзкий, Лис.

— Зато живой, — напомнил я. — И постараюсь сделать так, чтобы ты тоже жила.

Мышь еще немного посидела. Потом, когда стало ясно, что отвар принес только пользу, она поднялась и засобиралась.

— Спасибо, Лис, — нерешительно выдала она. — А если… если поможет… можно еще?

Я кивнул.

— Можно. Но тут главное не переусердствовать. Болезнь за день не пройдет. Понаблюдаю за твоим состоянием. А там, если все будет нормально, найду еще одного сопля… пациента.

— Тим, — сразу подсказала Мышь. — У него вечно горло болит. Он зимой снег ест.

— Замечательная привычка, — иронично пробормотал я. — Тогда Тим будет вторым. Но, Мышь… — я пристально посмотрел на нее. — Никому ни слова про то, что я тут делаю. Поняла? Ни батюшке, ни Семену, ни приютским слюнтяям. Чем тише мы себя ведем — тем меньше нам в итоге прилетит.

Она с готовностью кивнула.

— Я… я умею молчать. Если надо.

Я ей поверил. Не потому, что она так сказала, а потому что в моей памяти — точнее, в тех обрывках, что достались мне от Лиса, — было слишком много ситуаций, где лишнее слово означало еще один синяк.

Когда она убежала, я остался наедине с горшком и холодной стеной.

Первый опыт проведен. Испытуемый жив, даже немного ободрился. Побочных эффектов пока не наблюдалось. Неплохо для смеси, сваренной в щели между дровяным сараем и старой стеной.

Я медленно сел, прислонившись спиной к доскам, и прикрыл глаза.

В голове уже выстраивался список того, что мне нужно:

1. Постоянный доступ к воде и теплу.

2. Несколько устойчивых растений — подорожник, крапива, лопух, полынь, мята, тысячелистник, а если повезет найти — то и календула.

3. Источник кислоты — уксус, квасной осадок или хотя бы кислые щи.

4. Черствый хлеб, зола, ржавчина — для простейших минеральных вытяжек.

5. Люди, пациенты — материал для наблюдения.

Пятый пункт у меня уже был в избытке.

А вот с остальными следовало срочно разобраться.

***

Вечером, после целого дня изнурительной работы я вернулся в закуток за дровяным сараем. До ужина оставалось еще немного времени, и я намеревался провести его с пользой. За мной, уже по привычке, увязалась Мышь. С собой мы прихватили новую порцию похлебки, на которую в обед скинулись уже вдвоем. Старое снадобье к этому времени пришло в негодность. Следовало приготовить еще одну порцию. Только регулярный прием мог обеспечить устойчивое выздоровление.

Весь процесс не занял много времени. Мышь приняла новую дозу лекарства и, присев на корточки, с облегчением прислонилась спиной к забору. А я тем временем пытался прикинуть, как безопаснее всего подобраться к кухне и угольной куче.

В этот момент земля под ногами едва заметно дрогнула, но не от эфира, а от чьих-то тяжелых шагов.

Тень легла на закуток.

— А это что тут у нас за цирк уродов? — протянул отозвавшийся в памяти Лиса голос. Хрипловатый, с фальшивой ленцой, за которой пряталась готовность в любой момент врезать.

Я поднял голову.

В проход между сараем и стеной втиснулся парень постарше. Лет шестнадцати-семнадцати. Высокий, но не длинный, как жердь, а плотно сбитый, почти квадратный. Плечи широкие, шея короткая, как у быка. Физиономия кирпично-красная, почти бордовая, гармонично совмещающая следы уличных драк, дешевого пойла и плохой наследственности. Щеки распухшие, нос приплюснутый, как будто его уже много раз ломали. Глаза маленькие, глубоко посаженные, цвета мутной лужи. Губы толстые, в трещинах, уголки вечно дергаются — то ли от злости, то ли от желания усмехнуться.

Кирпич.

Воспоминания Лиса продолжили выдавать информацию: сцены, запахи, обрывки фраз.

Главный среди старших воспитанников. Правая рука Семена, когда тот не хочет напрягаться лично. Собирает с малышей «долю» — за то, что прикрывает от старших; водит самых шустрых к воротам, когда заявляются городские воры за мелкой работой. За внеплановую отлучку из приюта, понятно, тоже берется плата — хлебом, мелочью, информацией.

Именно он когда-то впервые швырнул Лиса лицом на обледенелую брусчатку двора за то, что тот, мол, слишком много умничал.

Сейчас Кирпич заполнил собой весь проход, перекрыв и свет, и воздух. За его спиной маячили еще двое — постарше меня, помладше его. Тоже местная шелупонь: один — длинный, с прыщавым лицом и вечно мокрым носом, второй — коренастый, с визгливым смешком. Лис помнил их как Шнурка и Жгута.

Мышь, которая сидела на корточках у дальней стены, втянула голову в плечи и попыталась стать невидимкой.

— Смотри-ка, — Кирпич склонился, с сомнительным интересом разглядывая горшок. — Лисенок тут варево какое-то мутит. Что это за дичь? — Он лениво глянул на Мышь и добавил: — Это он тебя угощал, шалашовка?

Мышь одеревенела. Глаза метнулись на меня: «что говорить?» Инстинкт приучил ее молчать, но страх оставить вопрос Кирпича без ответ оказался сильнее.

Я едва заметно покачал головой. Не в смысле «нет», а — «спокойно».

— Похлебка, — хрипло произнес я, не вставая. — Вчерашняя.

Кирпич фыркнул.

— Вчерашнюю похлебку в таких углах не ныкают, — протянул он. — Ее жрать нужно, а не прятать. Тут и так всем мало. — Он вытянул ногу и кончиком стоптанного сапога подтолкнул горшок. Тот жалобно булькнул, но устоял. — Ты вообще, Лис, последнее время чудить стал. То в окно ночью смотришь, как сова, то от Семена отбрехиваешься. То вот, — он кивнул на горшок, — с грязью колдуешь.

Слово «колдуешь» он произнес нарочито громко.

Я внутренне напрягся. Опасная игра. В приюте ярлык ведьмака мог стать поводом к принятию очень жестких мер. Настоятель, конечно, не даст просто так забить одаренного мальчишку насмерть — но вот передать его в добрые руки коновалов из местной монастырской лечебницы или в военный приют для опытов с боевыми чарами — легко.

— Если бы я умел колдовать, — в моем голосе прозвучала напускное равнодушие, — у Семена давно бы палка в руках загорелась. А так… — я слегка пожал плечами, — трава, вода да похлебка. Даже идиоту понятно.

Жгут хихикнул, но тут же осекся под тяжелым взглядом Кирпича. Тот сузил глаза.

— Ты чего это, Лис, — медленно произнес он, — умничать вздумал, да? Книжек начитался? — Он прищурился еще сильнее. — Слышал я, как ты с тем городским базарил. Будто писать умеешь. Было дело?

Полезли старые, еще Лисовы грешки. До моего появления он действительно пытался подработать у какого-то мелкого чиновника — доставлял записки, иногда сам их составлял под диктовку заказчика. Для Кирпича это было почти преступлением: кто умеет читать и писать, тот может обойтись без посредников. Ну, то есть, без него.

— Писать не умею, — спокойно соврал я. — Только буквы знаю. Некоторые. Бесполезное это дело. Хоть жрать и не просит, но и не кормит.

Кирпич хмыкнул. В его голове это прозвучало как здравое резюме.

— Верно, — согласился он. — Кому эти буквы нужны? — Он снова глянул на горшок. — А ты вот что запомни. Все, что ты тут видишь, — он обвел рукой двор, и будто бы случайно прихватил весь приют, — моя территория. Понял?

Я встретился с ним взглядом. На секунду, не больше. Достаточно, чтобы он уловил: перед ним не просто забитый щенок.

— Интересно, что на это скажет Семен? — произнес я тихим спокойным голосом. — Помнишь, как он тебя в прошлом месяце отделал? Выходит, не все тут твое.

Воздух вокруг нас мгновенно сгустился. Жгут и Шнурок инстинктивно отодвинулись.

Воспоминания Лиса шептали: сейчас он двинет. Всегда так делал: сначала слова, потом неожиданный удар. Особенно при своих шестерках. А мне нельзя давать слабину. Иначе потом так и буду битым ходить.

Удар и правда последовал — быстрый, сбоку, без замаха, но с доворотом корпуса. Рефлексы чужого тела сработали, хоть и слабо: я успел чуть повернуть голову, и кулак впечатался не в нос, а в скулу.

Мир вспыхнул белым, в глазах сверкнули искры. Горячая боль обожгла половину лица, ухо заложило, зубы отозвались глухим звоном. Меня швырнуло о стену.

Но я удержался на ногах. Упасть — означало дать ему повод для еще одного удара. Я вцепился пальцами в шероховатую доску, сохраняя равновесие. Ощутил, как скула наливается тупой пульсирующей болью.

— Рот закрой, Лис, — глухо произнес Кирпич. — Пока зубы целы. И не строй из себя героя. Герои в книжках, а ты — в яме. Запомни это, щенок.

Я медленно провел языком по внутренней стороне щеки. Один зуб шатался, но пока держался. Сойдет.

— Ты, Кирпич, одну вещь не понимаешь, — холодно выдохнул я, сплевывая кровь в пыль. Голос у меня получился сиплый, но ровный. — Яму копал не я. И не яме решать, кто в ней главный.

Кирпич дернулся. В этой фразе было слишком много правды для его простых схем. Но взбесило его не это.

Вывело его из себя то, что я вообще посмел так с ним разговаривать, да еще и после удара.

— Ах ты… — Едва успев отойти, он вновь угрожающе двинулся вперед, на этот раз явно намереваясь не просто ударить, а забить до полусмерти — как вчера Семен.

А вот этого мне сейчас ну никак нельзя допустить. Очередные жестокие побои организм может и не пережить, даже с моими знаниями и способностями.

Нужно было срочно отвлечь Кирпича. Чем-то, что переключит его инстинкт с «бить» на «беречь свое».

Я действовал почти автоматически.

— Стой, — резко произнес я, глядя не прямо ему в глаза, но на его раздувшуюся щеку.

Это было рискованно. Но другого выхода не было. Я видел, как сегодня за обедом Кирпич жевал только одной стороной рта. И сразу заметил легкую припухлость у него под скулой. В приютах почти у всех гниют зубы, но у него был весьма запущенный случай. Об этом мне говорил смрад, исходящий сейчас из его рта: тяжелый, зловонный и сладковатый. Начало абсцесса. Такая штука может запросто лишить сна и превратить любого человека в жестокого зверя. А еще она может подарить власть тому, кто умеет устранять боль.

— Чего? — машинально рыкнул он, но шаг все-таки поумерил.

— Я могу помочь тебе с зубом, — я указал на раздувшуюся щеку.

— Че ты несешь? — Кирпич замер на месте.

— У тебя болит. Может, не каждый день, но болит. Ночью сильнее. Похоже, и спишь плохо. Если вообще спишь. Ты поэтому такой бешеный.

Он дернулся, будто я ударил его по лицу. Никто не любит, когда его читают.

В голове Кирпича закипела простая, но важная работа. Суеверие боролось с привычной жестокостью. Слухи про ведьмовскую штуку, от которой у Семена искры по руке пробежали, уже дошли до него. Плюс Мышь, которая сейчас дышала заметно тише и глубже, чем утром.

— Слушай, Лис, — голос у него стал ниже. — Ты совсем…

— Я могу сделать полоскание. Или мазь. Снимет опухоль. Уменьшит боль. Ты сможешь спать. А потом… если повезет, совсем поправишься.

Его дружки переглянулись. Похоже, они не вполне понимали, о чем идет речь, но при этом чувствовали, что тема опасная, взрослая.

Кирпич плюнул в сторону.

— Ты откуда такой умный?

Я равнодушно пожал плечами и спокойно ответил:

— В приюте либо учишься, либо умираешь. Я учусь.

Он смотрел на меня долго, оценивающе. И я понял, какой выбор сейчас перед ним стоит: грохнуть меня за дерзость или использовать, как инструмент.

И, как выяснилось, Кирпич не был полным идиотом. Он был продуктом среды. А среда учила: все, что приносит выгоду, — хорошо, пока не мешает бить слабых. Лекарь в компании — тоже ресурс. Особенно если лекарь свой, карманный, а не батюшкин.

— Сделаешь, — наконец выдавил он. — Завтра. Если соврешь — я тебе пальцы переломаю.

— Справедливо, — ответил я.

Так в приюте заключают первые сделки: боль в обмен на услугу.