Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 16

Утро началось с очередной перевязки Кирпича. Рана выглядела гораздо лучше. Нагноение еще наблюдалось, но уже не такое интенсивное. Да и сам Кирпич выглядел вполне себе презентабельно. Бледность ушла, голос окреп, а вместе с этим вернулись и его обычные наглость и хабальство. Однако на этот раз он обошелся почти без грубостей в мой адрес. Пара язвительных реплик для поддержания статуса — не в счет. И это можно было считать вполне ощутимым прогрессом. Кирпич начал воспринимать меня всерьез и проникаться, если не уважением, то хотя бы некоторым осознанием моей ценности.

Выпив до последней капли новую порцию укрепляющего отвара, он сухо кивнул, что-то неразборчиво пробормотал и ретировался из моей «приемной». Немного прибравшись, я поспешил следом. Опаздывать на утреннюю молитву — так себе идея. Можно в миг лишиться всех своих привилегий.

Завтрак состоял из небольшого куска хлеба и жидкой прогорклой каши. Быстро разделавшись со скудной порцией, я в очередной раз принялся мысленно перебирать список того, что необходимо для предстоящего дела.

Зола — у нас. Тим еще до общего подъема подсуетился, когда печь на кухне чистили. Вызвался сам ведро до кучи донести. Но по итогу немного скорректировал маршрут и первым делом заглянул за амбар.

Травы Мышь обещала принести после обеда, если же не выгорит, то самое позднее — к вечеру. Щелок начнем готовить, как только достанем емкость. Теперь самое слабое место — ведро. И этим предстояло заняться мне.

После завтрака и короткого отдыха воспитанников распределили по работам. Меня, как водится, отправили в канцелярию. Перед этим я успел перекинуться парой слов с Тимом, напомнив про поиск ведра по местным закуткам и помойкам. Мышь, тоскливо подцепив корыто с бельем, потянулась за прачкой. Костыль же, прихрамывая, поплелся к калитке, ведущей на улицу. Похоже, настоятель снова отправил его просить милостыню. А значит есть шанс, что Костыль успеет пообщаться с бочарами.

Канцелярия встретила меня уже знакомой, «уютной» атмосферой, где тишина прерывалась только шелестом бумаги, да скрипом пера. Писарь, завидев меня, недовольно буркнул:

— Садись, Лиска, переписывай вот это, да пошустрее. А то у меня глаз слезится.

Он сунул мне небольшую стопку бумаг и тут же исчез в направлении кладовки, чтобы, как он выразился, «плотно полечить глаз настойкой».

Насколько я мог судить по вчерашнему дню, это «лечение» должно было затянуться, как минимум, минут на сорок, а то и на час. Так что времени для того, что я задумал, должно хватить.

Мой план был прост до безобразия. Раз в месяц приют отправлял попечителям список текущих нужд. И как раз сегодня наступил срок очередного отчета. Никто и не заметит, если к общему перечню добавится одно деревянное ведро. Мне ли не знать. Ведь документ начисто переписывал лично я. Список был довольно внушительным. И я готов был биться об заклад, что не все указанное в нем пойдет на нужды приюта. Какая-то часть обязательно осядет в закромах настоятеля и его приближенных. И это была очень ценная информация. На будущее. А сейчас мне требовалось всего лишь одно старое ведро. И, чтобы его получить, оставалось уговорить кухарку отдать его мне, когда она получит новое.

Я бегло пробежался по бумагам, распределяя работу и откладывая то, что можно сделать чуть позже. Закончив с этим, я аккуратно сложил листы в две пачки, а затем поспешно встал из-за стола и направился на кухню.

Фрося в своем вечно заляпанном переднике как обычно материлась на медный котел, булькающий на большой печи. У ног кухарки стояло ведро с водой. Я сразу заметил, что сбоку неторопливо сочится тонкая струйка, растекаясь мутной лужицей на полу.

— Ох, чтоб тебя перекосило, калека ты ржавая, — прикрикнула она, переключившись с котла на ведро.

— Матушка Фрося, — вкрадчиво начал я, остановившись на пороге.

Она обернулась, уже готовая рявкнуть, но в последний момент узнала меня:

— А, это ты, Лис. Чего тебе?

— Настоятель попросил, — я почтительно опустил глаза, — чтобы я списки ветхого имущества составил. Для отчета. Благотворителям, говорит, надо знать текущие нужды приюта.

Фрося тут же смягчилась. Благотворители — это значит, что может и лишний мешок крупы перепасть.

— О как… — она вытерла руки о передник и подбоченилась. — Значит и мои окаянные посудины могут в этот самый список попасть?

— И ваши, матушка, — я кивнул. — Вот вы сами поглядите: у вас же ведро течет, пол мыть невозможно. Так ведь? Значит, его давно надо было списать и новое попросить. Но в этом деле без бумажки, знаете ли, никак. А бумажка-то у меня на столе лежит. Осталось только вписать туда то, что нужно.

Я многозначительно поднял брови. Фрося иронично усмехнулась, но при этом в глазах мелькнул неподдельный интерес.

— Да, течет, собака, — она зло пнула ведро. — Я уж неделю, как мучаюсь. Вчера Семену сказала, так он ржет: затыкай, мол, тряпкой, баба, у нас денег нет. А ты, значит, хочешь его в бумажку?

— Если не запишем, никто не узнает, что оно плохое, — мягко настоял я на своем. — А как узнают — может, господин благотворитель сжалится и пришлет еще пару новых. Вам легче, детям чище. Настоятель любит, когда вокруг порядок.

Фрося задумалась. Потом решительно кивнула:

— Эх, будь по-твоему! Значится, вот как запиши: ведро… — она замялась, — …деревянное, при кухне, с трещиной, воду совсем не держит.

— Понял. Так и напишу, — стараясь сохранять серьезный вид, кивнул я. — А когда… то есть, если батюшка позволит новое взять, старое куда денут?

Фрося махнула рукой:

— Да куда… На дрова, да и все. Или Семен нахапает — он все, что не прибито, к себе в сарай тащит, как сорока.

А вот этого нам не надо.

— А если я сам с ним разберусь, с ведром-то этим? Чтоб оно, так сказать, по дороге не потерялось. В дрова разберу, в печку подброшу. Настоятель будет знать, что все впрок пошло.

Фрося прищурилась.

— Чегой это ты за дрова-то взялся? Не твое ж дело вроде как.

Я невинно улыбнулся и, даже глазом не моргнув, выдал:

— Мне батюшка вот как сказал: «Следи, чтоб добро попусту не жгли, дерево гнилое в печь, железо — в список и на склад.» А если по дороге Семен стащит и потом в отчетах не сойдется? Батюшка ругаться будет, а крайний кто окажется? Я, писарь.

Фрося поморщилась, представив, видимо, гневные крики настоятеля. Этого она не любила.

— Тоже верно, — проворчала она. — Ладно. Заберешь свое ведро. Как получу новое, припрячу до твоего прихода. Только чтоб по бумагам все сошлось, понял?

— Как скажете, матушка, — поклонился я и направился к выходу. Однако на полпути остановился, и, словно бы мимоходом, поинтересовался: — А спинка-то у вас как? Не ломит? Мазь еще осталась?

Взгляд Фроси сразу потеплел, и она даже снизошла до легкой улыбки.

— Мазь твоя ничего, — призналась подобревшая кухарка. — Мажу — легче таскать. А то совсем думала, на койку слягу и уж не встану. Завтра бы еще порцию. Хотя бы маленькую…

— Будет, — кивнул я. — За баночку еще и корыто в список внесу, — будто бы в шутку бросил я.

Фрося иронично усмехнулась:

— Вот хитрый… Ладно уж. Вноси. Его тоже списать давно пора. Как получу новое, старое можешь забирать. Мне оно ни к чему. Только место занимать будет.

— Благословения вам, матушка, — стараясь спрятать довольную улыбку, ответил я и поспешно вернулся в канцелярию.

Через час бумага с аккуратно добавленными строчками про ведро и корыто уже лежала в стопке, ожидая подписи настоятеля. Еще через два он, бегло просмотрев список, черкнул на полях: «Одобрено. Прошу выделить при первой же оказии».

Этого было более чем достаточно.

***

Пораньше улизнув от прачки, Мышь торопливо направилась к амбару и юркнула в лаз под забором. Мыльнянка с бледно-розовыми цветками росла целой полосой у канавы. Мышь присела, подкопала одно из растений куском черепка, вытянула белесый, скользкий корень. Потерла влажный срез между пальцами — тот сразу стал мылким.

— Вот он, — зачарованно прошептала она, — корень, что пену дает.

Она накопала столько, сколько могла унести, завернула в тряпицу, потом с той же тропы набрала полынь, терпкие, светлые веточки, и мяту, пахнущую прохладой.

Тим с утра ошивался у печи, выполняя мелкие Фросины поручения: подбрось дровишек, переверни поленья, вытащи золу. Он делал это с готовностью, заслуживая ворчливое, но все же доброе: «Ишь, шустрый какой!». Хоть добротная кучка золы и была уже добыта с утра, но сейчас он охотился за новой партией — на будущее. При каждом удобном случае Тим выносил на двор горстку мелкой золы, просеивал ее через старое сито, которое «случайно позаимствовал» у Фроси, и прятал в тряпицы.

Костыль до обеда пропадал в городе. Ковылял по портовым закуткам, сидел у смолильщиков, слушал ругань матросов. Время от времени он, будто невзначай, опирался плечом о стену бочарни, где на досках виднелись остатки черного дегтя, и одним ловким движением мелкого черепка соскабливал тонкий, застылый слой в тряпицу, зажатую в кулаке. За полдня он наскреб не так уж много, но для дела должно было хватить.

Я же честно отсидел оставшееся время в канцелярии. При этом использовал каждый свободный момент: подравнивал через свой паразитный виток заряд Колокола, выписывал в уме формулы оптимальных соотношений: зола — вода — трава — мука — жир. Прежде чем уйти я захватил с собой несколько ненужных, по мнению писаря, обрывков бумаги — в будущем их можно будет пропитать растворами или использовать как фильтр.

К обеду за амбаром вновь собралась наша четверка.

Мышь первой протиснулась сквозь крапиву, бережно прижимая к груди сверток с корнями и травами.

— Принесла, — шепнула она. — Мыльнянка, полынь, мята. Как ты и просил.

Тим поставил возле утренней кучи золы завязанный мешочек.

— Еще партия. На этот раз уже просеянная. И угля мелкого чуть-чуть. А еще… — он горделиво развернул еще один узелок, в котором лежала приличная партия ржаных отрубей. — Фрося муку просеивала, а когда на котел отвлекалась… В общем, вот.

Костыль заявился последним и сунул мне тряпицу с дегтем:

— Вот, держи. Кое-как наскреб. Леха ругался, когда увидел, но отнимать не стал.

— Молодцы! Хорошо поработали! — Я удовлетворенно потер руки.

— А ведро? — шепотом спросил Тим.

— Ведро скоро будет, — довольно ответил я. — Может даже быстрее, чем я думал.

Дело в том, что незадолго до того, как меня отпустили на обед, в канцелярию заглянул приказчик попечителя и сообщил, что привез то из списка, что уже было под рукой. Добавив, что остальной список нужд будет удовлетворен в течение недели. Чем была вызвана такая срочность мне было не очень понятно. Да я, если честно, и не пытался в этом разобраться. Главное, что в этой поставке могли быть новые ведро с корытом. И если это действительно так, то уже сегодня можно будет начинать готовить щелок.

Обеденное время оправдало мои самые смелые ожидания. Через общий зал проковыляли два послушника. Один из них тащил тяжелый мешок, по всей видимости, с мукой, а второй — о чудо! — новое ведро с корытом.

Мы с моими компаньонами тут же заговорщически переглянулись.

После обеда мы с Тимом осторожно заглянули на кухню. Фрося, снисходительно улыбнувшись, указала глазами в угол, где стояло старое ведро с корытом.

— Забирайте, чего уж там, — буркнула она. — Только чтоб я их больше не видела. — А потом довольно глянула в сторону нового ведра. — Ну ты и пройдоха, Лис, — улыбнувшись добавила она. — Не просто так свою кашу ешь.

— Благодарствую, матушка Фрося, — откликнулся я, протягивая горшочек с новой порцией мази.

Кухарка прям-таки вся засветилась. Быстро схватила снадобье и спрятала в шкафчик. Похоже, больная оперативно идет на поправку. Мазь и упражнения делали свое дело. И Фросина реакция была лучшим тому подтверждением.

Тим, как самый сильный из нас, подхватил корыто, я взял ведро, и, с разрешения Фроси, мы тут же ретировались по черной лестнице.

— За амбар, — коротко бросил я.

Мы обогнули расположенный рядом склад и задворками, да кустами пробрались к нашей лаборатории. Колокол, едва почуяв своих, приоткрыл для нас купол. Крапива гостеприимно обожгла тело, но я этого даже не заметил. Радость от щедрой добычи перекрывала все остальные чувства.

Внутри нас уже ждали Костыль с Мышью.

— Ставь корыто вон туда, — я указал Тиму на место между стеной и нижним венцом амбара, где в земле виднелось небольшое углубление, хорошо защищавшее как от непогоды, так и от чужих глаз.

Я же тем временем наклонился к ведру и внимательно осмотрел трещину. Дерево в этом месте разошлось тонким клинышком.

— Костыль, — бросил я. — Глина нужна. Вон там, под стеной. Сообразишь, как щель заделать?

Костыль молча кивнул и принялся за дело. Пока он месил глину, я подошел к нашим запасам.

— Основа у нас уже есть, — произнес я, осторожно развязывая мешочек с просеянной золой. — Теперь нужна горячая вода. Вот только кружками мы ее долго греть будем. — Я задумался, а потом посмотрел на Тима: — Слушай, а ведь у Фроси как раз чан с водой для посуды грелся. Сможешь выпросить хотя бы половину ведра? Скажи, что я очень просил.

— Сделаем, — с готовностью заявил Тим и выскочил из закутка.

Тем временем Костыль уже осторожно заталкивал гвоздем в щель ведра кусочек рогожи, после чего намазал сверху глину изнутри и снаружи. Посушив изделие у разожженного Мышью небольшого костерка, он деловито заявил:

— Держать будет. Хотя бы какое-то время. Потом обновлю.

— Нам надолго и не надо, — махнул я рукой. — Щелок все равно рано или поздно разъест дерево. Но к тому времени у нас уже будет новое ведро. А может даже и не одно.

Тим ощутимо задержался. Вернулся только минут через тридцать. Но не с пустыми руками.

— Фроська посуду заставила мыть, — пытаясь отдышаться, проговорил он, и поставил на землю ведро, из которого валил пар. — Горячая. Смотри, не обожгись. Только мне надо быстрее его вернуть, а то влетит.

— Молодец, Тим, — я похлопал его по плечу. — Сейчас все будет.

Раскрыв мешочек с золой, я наполнил наше ведро примерно наполовину, а потом добавил к золе пару пригоршней мелкого угля.

— А уголь зачем? — не удержался Тим.

— Чтобы щелок был чище, — пояснил я. — Зола разная бывает: с жиром, с копотью. Уголь свяжет лишнюю дрянь, и раствор будет ровнее. Да и эфир в нем гораздо легче будет накапливаться.

Затем я взял ведро с горячей водой, слегка нагнулся, чтобы удобнее было, и начал медленно, тонкой струйкой, лить кипяток на золу. Сразу поднялся едкий пар с тяжелым, щелочным запахом. Влажная зола зашипела и осела, впитывая в себя воду. После этого я тщательно перемешал раствор сухой березовой палкой, долил воды почти до краев и еще раз все размешал.

— Все, — подытожил я. — Оставляем. Теперь пусть ночь отстаивается. Завтра утром аккуратно сольем верх — это и будет наш щелок.

Я выпрямился, вытер пот со лба. Легкое жжение на коже рук говорило, что раствор уже набирает силу.

— А деготь и мята с полынью? — напомнил Костыль.

— Для них еще не время, — усмехнулся я. — Травы с утра заварим, потом добавим в щелок. Деготь — в самую последнюю очередь, как вишенку на торте. Пока пусть полежит. Ничего с ним не будет. Да и травы за это время подсохнут. — Я посмотрел на вывешенные возле костра пучки мяты и полыни. Мышь соорудила для них простейшую сушилку, натянув веревку между двумя кольями.

Я посмотрел на Тима и кивнул в сторону Фроськиного ведра:

— Все, можешь нести.

Тот схватил ведро и стрелой вылетел из нашего нового закутка. Похоже, не хотел пропустить что-то интересное.

Когда Тим вернулся, я окинул внимательным взглядом всех собравшихся, их лица, освещенные ярким дневным светом, глаза, в которых перемешались усталость, страх и что-то похожее на азарт.

— Возможно вы спрашиваете себя: «Зачем тебе все это, Лис? Ты же уже и так послушник, в канцелярии сидишь, к настоятелю ходишь. Живи да радуйся».

Тим смущенно кашлянул:

— Ну… да. У тебя и так уже все лучше всех.

Я невесело усмехнулся.

— Лучше всех, говоришь? — задумчиво произнес я. — В яме не может быть лучше всех. Даже если подопытная мышь первой добежит до корки хлеба, она все равно останется в клетке. Завтра Семен поднимется не с той ноги — и все это «лучше всех» кончится. Настоятель сменится — и меня выкинут обратно на общие работы. Ни у кого из нас нет будущего, пока мы целиком зависим от них.

Я оперся ладонью о теплую доску амбара.

— Я хочу выбраться отсюда. Не просто уйти на улицу воровать — это я мог сделать и раньше, без всех этих штучек. Я хочу выйти так, чтобы потом никто не смог меня снова затолкать в эту яму. И для этого мне нужно только две вещи: сила и сеть.

— Сила? — Тим окинул скептическим взглядом мою тщедушную фигурку.

— Сила — это не только кулаки и магия, — ухмыльнулся я. — Сила — это когда у тебя есть то, без чего другим плохо. Когда ты можешь сказать: «Будет мыло — будут чистые головы и спокойный сон. Не будет мыла — будут язвы, вонь и смерть». И все понимают, что ты не врешь. Вот это — сила.

Я перевел взгляд на стену амбара, в глубине которой тихо гудел Тихий Колокол.

— А сеть — это люди. Вы, Кирпич, Фрося, другие: сначала десятки, потом сотни. Те, кто завязан на нас не только страхом, но и выгодой. Пока каждый из нас сам по себе — нас ломают, как сухие ветки. Когда нас много, и мы крепко держимся друг за друга — нас так просто не сломаешь. И это тоже сила.

Я обвел всех горящим взглядом.

— Мыло — это только первый шаг. Может, смешной, может, грязный. Но если у нас получится сделать так, что половина приюта будет спать спокойно только потому, что у них появятся серые мыльные шайбы — дальше будет легче. Сегодня мыло, завтра — травы для рабочих, послезавтра — лампы для порта. У нас появятся деньги, связи, ресурсы.

Костыль недоверчиво усмехнулся:

— Ты, типа, в люди выбиться хочешь?

— Да, — уверенно сказал я. — И не один. Потому что один человек мало что может сделать за короткое время. А маленькая артель, даже такая, как наша, способна горы свернуть.

Мышь затаила дыхание и крепко сжала кольцо-оберег, словно боялась, что его отнимут.

— А мы что получим? — тихо спросила она наконец. — Если… будем с тобой.

Я пристально посмотрел на нее.

— Жизнь. Для начала — просто шанс дожить хотя бы до шестнадцати и не сдохнуть от какой-нибудь заразы. Тихие ночи без вшей, меньше побоев, больше еды. Мы уже не будем ждать подачек. Мы будем сами брать то, что нам нужно. А если все пойдет так, как я думаю… — я на миг замолчал, подбирая правильные слова, — больше никто не посмеет называть нас приютскими отбросами. Когда у нас будет то, что нужно другим, то, без чего они прожить не смогут, с нами начнут считаться. А таким людям либо платят, либо с ними договариваются.