Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 12

Время до полуночи тянулось вязко. В спальне пахло кислым потом, мокрой соломой и моей лекарственной мазью. Семен пару раз заходил, прислушивался, но так смело уже не расхаживал между койками. Да и вообще почти не переступал порог.

Похоже, настоятель все-таки сдержал слово и перевел его на внешние работы. Но укоренившуюся за долгое время привычку не так-то просто искоренить. Поэтому Семен все еще совал нос в нашу спальню, надеясь, видимо, застать здесь какой-нибудь бардак и пройтись своей палкой по чьим-нибудь ребрам, а потом с пеной у рта доказывать настоятелю, что без его, Семена, чуткого присмотра мелюзга совсем распоясается.

Когда далекий церковный колокол пробил полночь, я тихо сполз с нар. Мышь во сне шмыгнула носом, но не проснулась. Костыль на соседнем ряду притворялся, что спит — слишком уж неровно он дышал. Но, даже услышав мои осторожные движения, он не подал никакого виду. Правильно. Значит слушается.

Дежурный фитиль в коридоре едва тлел. Приютская сеть дремала, выступая по углам сонными сгустками эфира. Оберег в общей комнате перестал поглощать страх и перешел на фоновый режим, питаясь общим полем. Самое безопасное время.

Я на цыпочках прокрался по длинному узкому коридору. И с огромным облегчением услышал из каморки Семена громкий раскатистый храп. Значит путь пока чист, и можно особо ничего не опасаться.

Через минуту я уже был в своем закутке за дровяным сараем. Даже несмотря на белую ночь, здесь было довольно темно. Но это мне нисколько не мешало — я уже знал здесь каждую выбоину, каждый выступ. Тихий колокол ждал на своем месте — там, где я его и спрятал.

Я сел, держа сферу в ладонях. Медные дуги казались ледяными.

— Слушай меня и подчиняйся, — твердо шепнул я ему, хотя понимал, что слышит он далеко не звук моего голоса. Но слова, произнесенные вслух, могли помочь. Слова настраивали на нужный лад и ритм.

Я вспомнил все, что хотел вложить в артефакт: мутное чувство безысходности, с которым я проснулся в этом теле, резкий запах помойки, тяжесть от взгляда настоятеля, тошноту от мысли, что ты здесь никому не нужен. И отдельной, густой каплей — растянутое, почти физическое желание уйти, вылезти, сбежать хоть в грязь, хоть в Неву, только бы не оставаться здесь.

Я позволил этим воспоминаниям подняться во мне, но не дал им превозмочь мою волю. Вместо этого аккуратно, как когда‑то настраивал голосовые модули для ораторских площадок, я стал нарезать их на ритмы: медленная волна тоски, чуть более быстрая — легкая тошнота, третья — спокойное, но твердое желание развернуться и уйти.

Каждому ритму — своя частота. Каждой частоте — своя дорожка в моей фрактальной сфере.

Я коснулся внутренним намерением своего источника, подключившегося в этот момент к паразитному витку сети в канцелярии. Открыл канал чуть шире, чем обычно. По рукам прошел легкий озноб — узел отозвался, неохотно отдавая энергию.

— Спокойно, — прошептал я. — Я возьму совсем чуть-чуть.

Стабилизировав слабый поток, я начал осторожно заливать его в медный каркас сферы. Не прямой струей, а разворачивая вдоль дуг, скручивая в петли. Фитиль и щепка загудели на эфирном уровне, как натянутые струны. Мои волосы, вплетенные в узлы, стали антеннами, проводниками моего состояния.

Сфера в руках становилась тяжелой. Не физически — эфирно. Как будто я держал не пустую конструкцию, а маленький, капризный мирок настроений. Внутри все «звучало» разными частотами, но через фрактальную решетку эти частоты складывались в одну, сложную интерференционную волну.

— Ну все, поехали, — напряженно произнес я и замкнул контур.

Это был не щелчок, как с угольной батарейкой, и не удар, как от конденсатора. Скорее, легкий, едва заметный толчок внутрь сферы. Фитиль, щепка и волосы на эфирном уровне сцепились, как три шестеренки, и поле, которое я питал до этого своими руками, постепенно начало оживать и функционировать само по себе.

Тихий колокол не загудел, не вспыхнул. Визуально это была по‑прежнему кривоватая медная сфера с черными прожилками внутри. Но эфир вокруг мгновенно сделался вязким, как если бы в воздух подмешали холодную патоку.

Первыми отозвались мои собственные связи с артефактом. Меня чуть повело: на секунду внутри шевельнулась знакомая пустота — то самое чувство, когда понимаешь, что тебе в этом мире ничего хорошего больше не светит. Живот отреагировал легким спазмом, будто я съел испорченную кашу с плесенью.

Я немедленно поставил барьер, своеобразный фильтр, отсеивающий губительные вибрации. Мысленно отделил свой контур управления от общего поля, как ставят перегородку в трубе. Тут же излучение сферы преобразилось в простой ненавязчивый фон — я его чувствовал, мог усиливать и ослаблять, но не тонул в нем. Для всех же остальных в радиусе пятнадцати метров действие артефакта будет восприниматься, как ощущение «плохого места».

— Так, — выдохнул я. — Посмотрим, как ты держишься без подпорок.

Я осторожно отрезал поток эфира от себя. Сфера на миг словно провалилась, но затем, ухватившись за фитиль и щепку, выровнялась. Теперь она питалась не от моего прямого подключения, а от того, что и так плавало в приютском поле: застоявшийся страх, привычное уныние, ночные кошмары. Тихий колокол сделал из этого кашу, переварил и превратил в топливо.

Радиус действия я чувствовал всем своим нутром. На расстоянии вытянутой руки поле было плотным, как в тумане. Чуть дальше — мягче, но все еще относительно ощутимым. Примерно через десять метров его действие слабело, а через пятнадцать и вовсе сходило на нет.

Я осторожно опустил сферу на землю, а сам сделал пару шагов к выходу — и, намеренно не устанавливая фильтр, остановился. Сразу стало понятно, как это будет работать на чужаках.

Ничего резкого. Просто за пару вдохов мир стал чуть бледнее, звуки — глуше. В голове начали вспыхивать навязчивые мысли: «Зачем я вообще сюда полез? Тут же ничего интересного. Только сырость и вонь. Пойду‑ка я отсюда…» Желудок слегка сжался в тихий, предупреждающий комок. Не до рвоты, но достаточно, чтобы понять, что мне здесь не место.

Я усмехнулся. Работает. И чем дольше тут стоять, тем сильнее будет давить. Я‑то могу подправить свое состояние, выровнять фон. Остальные — нет.

Теперь оставалось самое главное: перенести артефакт на новое место. Оставлять его здесь, за дровяным сараем, я не собирался. Этот закуток был уже слишком сильно засвечен. Здесь, кроме моей команды успела побывать Фрося, а также Кирпич со своей командой. Для «приемной» — это идеальное место, но не для моей лаборатории. Не для сердца моей будущей маленькой империи.

А Тихий колокол должен охранять именно Сердце.

Так что артефакт я решил отнести туда, где ему и место. Туда, где недавно мы с Мышью вылезали за пределы приюта. В заросший крапивой угол за амбаром.

Я сунул Тихий колокол за пазуху и выбрался из закутка.

Двор в ночи казался шире. Вокруг ни души, только где‑то в траве тихо стрекотал кузнечик. Я двинулся к дальней стороне двора, стараясь держаться в тени. Ночных сторожей в приюте не было. Да и зачем нужен сторож, когда есть обереги и страх перед настоятелем.

Старый амбар маячил черным силуэтом у самой стены. Днем он был просто уродливым, полузаброшенным сараем, а ночью напоминал рухнувший корабль, наполовину вросший в землю. Между его глухой стеной и деревом приютской ограды пролегал заросший зеленой полосой проход.

Летом его почти не видно: крапива, лопухи, репей, какие‑то жесткие стебли в человеческий рост. Сюда никто не лез без нужды. А если кто и рисковал, то возвращался весь в волдырях и репейнике. Для меня же это было только плюсом.

Я осторожно раздвинул крапиву краем рубахи, и, схлопотав пару чувствительных ожогов, протиснулся внутрь. В глубине прохода было просторно. Сорняков здесь почти не было, только глубокие черные тени и сырая земля. Здесь можно было без особых опасений встать в полный рост, не боясь быть замеченным снаружи, а еще вытянуть руки — и при этом не задеть ни амбар, ни забор.

И главное — здесь, у самого основания стены, находился тот самый потайной лаз: провал между досками и землей, заваленный сейчас для маскировки сухой травой и мусором.

Место было почти идеальным для того, что мне нужно. В стороне от прогулочной площадки, просторное, с естественной завесой из сорняков. Со стороны улицы ограда была каменной. Вкупе с толстыми балками амбара она создавала отличный каркас для удержания поля Тихого колокола.

— Сердце, — вполголоса произнес я, словно пробуя слово на вкус. — Краеугольный камень, на котором я начну строить мою подпольную империю.

Я достал сферу.

Поле вокруг уже заметно дрожало, артефакт работал. Но пока волна была голой, без привязки к месту. Ее следовало связать с конкретной геометрией: чтобы усилить действие.

Я присел, уперевшись спиной в камень ограды, и дал себе несколько секунд, чтобы настроиться. Потом снова приоткрыл слабый канал к приютской сети: коротко, ненавязчиво. Чуть‑чуть усилил внутренний ход артефакта — ровно настолько, чтобы он смог нащупать ближайшие ориентиры: камень стены, древесину амбара, сырую землю под ногами.

— Слушай внимательно, — мысленно обратился я к сфере. — Вот здесь — твоя чаша, твое место. Запомни.

Связка легла удивительно легко: дерево, камень и земля тут были давно пропитаны острым ощущением безнадеги. Амбар почти не использовали, здесь не ругались, не молились, не били — лишь время от времени прятались самые забитые. Сырая, угрюмая тоска этого места сама просилась в резонанс. Тихий колокол только подхватил ее, уплотнил и сделал осознанной.

Поднявшись на ноги, я нашел в стене амбара трещину между двумя потемневшими досками. Пара движений — и сфера, чуть сжавшись, вошла внутрь, плотно засев в глубине. Снаружи — лишь темная щель. Внутри — беззвучный тревожащий колокол.

Я еще раз сбросил фильтры и проверил действие артефакта, но на этот раз, превозмогая давление и тревожность вперемешку со смертельной тоской, вышел за невидимую границу — и почти сразу мне стало легче. Контраст был настолько явным, что даже человек без малейшей магической чувствительности спокойно его уловил бы.

— Неплохо, — довольно прошептал я. — Весьма неплохо.

Теперь оставалось самое важное: сделать так, чтобы мои люди могли свободно заходить внутрь этой сферы и безбоязненно оставаться внутри.

Много времени на это не ушло. Четыре колечка-оберега из медной проволоки — одно сделал про запас — я смастерил довольно быстро. Простейшая руна изоляции при помощи острого гвоздя легко легла на медь. Закрепил я все это дело несложной магической формулой и каплей собственной крови. Через три четверти часа кольца-обереги были готовы. Делал я их на глаз. Но при желании любое из них можно было подогнать под размер пальца будущего владельца.

Суть работы этих артефактов строилась на простейших принципах резонанса. Кольцо, активированное кровью создателя, работало как эфирный диэлектрик. Оно создавало вокруг носителя тончайший контур, который резонировал с основным полем Тихого Колокола и заставлял губительные вибрации огибать носителя, не затрагивая его психику. А моя кровь служила уникальным ключом доступа, сигнализирующим артефакту, что к нему приближается свой человек.

Испытав действие кольца на себе и вполне удовлетворенный результатом, я без особых приключений добрался до своей койки и сразу же провалился в глубокий сон.

***

Утро началось с раздражающего звона приютского колокола. Я проснулся с глухой болью в висках. От ночной работы с сетью и Тихим колоколом голова ныла так, словно по ней сутки стучали деревянным молотком. Вокруг уже шуршали, сопели, застилали кровати. Семена нигде не было видно, и это был единственный момент, который действительно радовал в это хмурое утро.

После молитвы и скудного завтрака я, для отвода глаз, немного посидел в общем зале, чтоб не вызвать подозрений излишней поспешностью. А потом поплелся во двор. Для посторонних — просто забитый щенок, которому хочется спрятаться подальше от чужих глаз. На самом же деле мне нужно было проверить работу артефакта. Но для начала следовало дождаться остальных на нашем привычном месте. Во время завтрака мы сидели порознь, чтобы не привлекать к нашей компании особого внимания.

Я свернул за сарай — и замер.

На моем месте, привалившись спиной к стене, сидел Кирпич.

Лицо землисто-серое, осунувшееся, губы сжаты в тонкую нитку. Глаза, обычно наглые и тяжелые, сейчас были мутными, с желтоватым налетом усталости. Несмотря на прохладное утро, пот крупными каплями выступил на лбу.

Правое плечо Кирпича было перетянуто какой-то тряпкой. Она засохла, потемнела от крови, местами даже почернела. По краю уже проступали свежие, влажные пятна.

Он поднял голову, увидел меня и даже не попытался изобразить свою обычную ухмылку.

— Лис… — голос у него был хриплый, сдавленный. — Дело есть.

Я сразу почувствовал — от него тянет болью, как от раскаленной печи. И не только обычной, физической. Эфир вокруг него был рваный, мутный, с островками застоявшейся вони. Если срочно ничего не предпринять, человек с такой аурой долго не протянет.

— Давно тут сидишь? — тихо спросил я, сразу переходя на деловой тон.

— Часа четыре. Внутрь идти пока нельзя — спалят. Поможешь? — И он с надеждой посмотрел на меня.

— Что произошло? И самое главное — как давно?

— Плечо слегка поранил, — уклончиво ответил он. — Часов десять назад.

— Слишком хреново выглядишь для легкого ранения. Показывай, что у тебя там.

Он хотел было что-то грубо ответить, но вовремя осекся и послушно подцепил края окровавленной тряпки здоровой рукой. Грязная материя прилипла к коже и никак не хотела отходить. Когда Кирпич дернул чуть сильнее, то внезапно еще больше побледнел, и болезненно сжал зубы.

— Стой. — Я подался вперед. — Давай я.

Кирпич обреченно кивнул и привалился к стене.

Очень осторожно я начал отлеплять ткань от кожи, помогая себе пальцами. Подсохшая кровавая корка хрустела, как старая смола. В нос тут же ударил запах — густой, сладковато-приторный, знакомый до отвращения.

Запах начинающейся гнилостной инфекции.

Когда тряпка наконец отошла, рана открылась полностью, как грязный, разорванный зев.

Пулевое ранение, сразу понял я. Пуля прошла по касательной, чуть выше середины плеча. Не пробила, а глубоко срезала плоть, оставив продолговатый, рваный желоб. Края плоти были ободраны, местами вдавлены внутрь, как будто их прошкрябали тупым ржавым ножом. Часть кожи вообще висела лохмотьями.

В центре желобка уже скопилось густое, тягучее, желтовато-зеленое месиво. Оно блестело, как заварной клейстер, и медленно, упрямо сочилось наружу при каждом неосторожном движении. По краям нагноение подсохло, образовав серовато-коричневую корку, к которой и прилипла тряпка.

Кожа вокруг была темно-красная, местами переходящая в синюшный оттенок. Область воспаления ширилась — сантиметров на пять-шесть во все стороны. На ощупь — горячая, пышущая жаром, особенно по сравнению с холодными пальцами Кирпича.

Я прошелся взглядом чуть дальше. От воспаленной раны тонкой, едва намеченной дорожкой, вверх, к шее, тянулась красноватая прожилка — воспаленный лимфатический сосуд — пока еще еле заметная, но с устойчивой отрицательной динамикой.

Плечо отекло, стало толще, чем здоровое. Любое движение руки отдавалось в рану рваным всплеском боли. Я видел, как напрягаются мышцы на шее Кирпича, когда он даже просто шевелит пальцами.

— Плохо дело, — выдохнул я, больше для себя. — Огнестрельное ранение. Пуля прошла по касательной… Рана сильно загрязнена. Прогрессирующий сепсис. Еще несколько дней — и тебя можно будет выносить вперед ногами.

— Да ладно тебе, — попытался ухмыльнуться Кирпич, но получилось криво. — Живой я… Так, чутка задело.

— Чутка задело — это синяк, — отрезал я. — А это… Надо было сразу ко мне идти, а не отсиживаться здесь. Куда ты на этот раз вляпался?

Кирпич раздраженно дернул плечом и тут же поморщился.

— Не твое собачье дело, Лис, — буркнул он. — Если скажу, что под телегу попал, ты ж, один хрен, не поверишь. Было дело. Ночью. Возле порта. На работе. Это все, что тебе нужно знать.

Порт. Ночь. Работа. И пулевое ранение. Значит, либо жандармы, либо такие же отморозки, как Кирпич. Лезть с дальнейшими расспросами — идиотизм. Сейчас самое главное, чтобы он вообще дотянул до вечера.

— Не хочешь — не говори. Главное, чтобы за тобой никто не приперся, пока я тебя лечить буду. И учти: если там внутри засел хоть небольшой кусочек свинца или другие твердые крупицы, будешь гнить заживо. В лучшем случае — руку оттяпают. В худшем… в общем, сам понимаешь.

Он молча посмотрел на меня. Я чувствовал, как привычная бравада борется в нем с простой, животной паникой.

— Чего делать надо? — наконец выдавил он, хрипло.

Я удовлетворенно кивнул. Согласие на лечение — первый шаг к выздоровлению.

— Нужно вычистить из твоей раны всю накопившуюся гадость, промыть, а потом стянуть и зашить. Иначе она так и будет жрать тебя изнутри.

— Зашить? — он непроизвольно глянул на свое плечо. — Иглой прям?.. Как шкуру?

— Да, — спокойно подтвердил я. — Как рваный рукав. Только аккуратнее. И особой нитью. Иначе края не сойдутся или загноятся, и придется все начинать сначала.

Он стиснул зубы.

— Ладно. Что для этого нужно?

Вот это был совсем другой разговор.

Я быстро прикинул, что у меня уже есть: мазь, уголь, соль, немного сушеных трав в тряпичном мешочке. Для полноценной работы этого мало.

— Слушай внимательно, — я перешел в свой привычный, сухой, деловитый тон. — Нужно вот что.

Я загибал пальцы:

— Чистая вода. Чем чище — тем лучше. В идеале — из колодца. Воды надо много. Не вздумай начерпать из лужи или из канавы.

— Понял, — кивнул он. — Организую.

— Металлическая кружка. Не миска, не глиняная плошка — именно кружка, чтобы можно было ставить на огонь. — Я особо подчеркнул этот момент. — В ней будем кипятить воду и отвары.

— Найду, — почти сразу отозвался Кирпич. — У Фроськи, на кухне, парочка помятых валяется. Одну утяну.

— Далее. Чистые тряпки. Лучше — старое, но выстиранное белье. Не эти твои портянки, что к ране присохли. Пяти длинных лоскутов должно хватить.

— С этим сложнее, — поморщился он. — Но гляну, может в прачечной есть или на просушке. В общем, где-нибудь отрежу.

— Нужна еще хоть какая-нибудь крепкая спиртовая дрянь. Водка, самогон, аптечный спирт — что угодно. Для обеззараживания.

Здесь он даже думать не стал, лишь коротко усмехнулся:

— Это вообще не вопрос. У наших снаружи такого добра хватает. Небольшой пузырь достану.

— Еще потребуется немного меда и сухой тысячелистник или ромашка. Они нужны для промывки раны и компресса. А если сможешь достать шиповник и кору ивы, то сделаю укрепляющий отвар. С ним быстрее поправишься.

Кирпич устало закатил глаза и какое-то время тихо бормотал себе под нос, пытаясь вызубрить все, что я ему только что наговорил.

— Ладно, — наконец прохрипел он. — Что-то еще?

Я кивнул.

— Самое главное — сапожная игла. Не швейная, а именно сапожная, изогнутая. Чем толще — тем лучше. И прочная нитка. Лучше, конечно, шелковая, но ее ты вряд ли достанешь, поэтому сойдет льняная, без краски. Если получится выварить ее в крепком отваре коры дуба или хотя бы воском пропитать, то будет гораздо лучше. Только перед этим промойте нить спиртом.

— Игла… — он прищурился. — Это к Афанасьичу, сапожнику. Он мне должен. А нитка… — Он ненадолго задумался. — Короче, найду.

— И еще. Старайся пока сильно не светиться перед приютскими. Выглядишь хреново. Если узнают, что у тебя пулевое, жандармов вызовут.

— И без тебя знаю, — угрюмо огрызнулся Кирпич и, сжав зубы, начал неуклюже подниматься. — После обеда жди.

На секунду его повело, он оперся здоровой рукой о стену. Я уловил всплеск боли — яркий и едкий. Но он сглотнул, развернулся и, шатаясь, вышел из закутка, прижимая плечо все той же окровавленной грязной тряпицей.

Пульс частый, эфирный фон рваный, сильный жар. Может и не выкарабкаться. Да и насчет десяти часов с момента ранения он явно поскромничал. Судя по состоянию раны, прошло гораздо больше времени.

Я проводил его задумчивым взглядом. Конечно, кое-что я мог бы сделать прямо сейчас. К примеру, очистить рану, обработать ее своей мазью, как следует перевязать. Но, во-первых, у меня не было на это времени. Сейчас срочно требовалось приготовить новые порции снадобий для Мыши и Тима. А также мазь для Фроси. Она еще вчера за ужином передала мне новую порцию ингредиентов. А после этого бежать на работу в канцелярию. Знакомство своей команды с Тихим колоколом я решил пока отложить.

А еще одна причина, по которой я не взялся бы прямо сейчас лечить Кирпича, была до банальности проста. Если он почувствует себя лучше, то вряд ли сможет оперативно раздобыть все, что мне нужно для операции, да и вообще может не явиться на «прием». А потом, когда сляжет с сепсисом, обвинит во всем меня. Ну а плотное знакомство с его шестерками пока в мои планы не входило.