Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 19

После обеда мы с Мышью, Тимом и Костылем собрались за амбаром, или — как мы уже начали называть это место — в Сердце.

Я присел возле ведра с заготовленным вчера раствором и обвел всех ироничным взглядом.

— Ну что, начинаем готовить?

Три пары любопытных глаз тут же уставились на меня. Я кивнул и внимательно осмотрел содержимое ведра. За ночь зола плотно осела на дно и над ней блестел мутный, но уже более прозрачный сероватый слой жидкости. Я наклонился ближе — едкий запах тут же ударил в нос.

— Щелок готов, — удовлетворенно произнес я. — Теперь нам понадобится корыто, а еще вот это. — Я указал на ужасно помятую и покореженную железную кружку, которую сегодня выпросил у Фроси. Все равно валялась у нее без надобности.

Подтащив поближе корыто, я начал аккуратно зачерпывать кружкой верхнюю часть жидкости и переливать в него. Делал это осторожно, не задевая дна, где лежала мертвая, бесполезная осадочная зола.

— Это — яд, — спокойно прокомментировал, глядя, как сероватая жидкость переливается в корыто. — Для вшей. Для грязи. Но и для нас тоже, если не разбавить. Потому руками не трогать, и уж тем более не тащить это дело в глаза и рот. Кто ослушается, будет потом неделю ходить с ожогами. Это в лучшем случае.

Осторожно перелив всю жидкость в корыто, я остановился. В ведре осталась тяжелая, мокрая зола. Ее нужно будет выбросить. Только не здесь, чтобы не воняла.

— Теперь полынь. — Я посмотрел на Мышь.

Она протянула мне подсохший пучок. Я отщипнул листья с тонкими верхушками стеблей и бросил в отдельную плошку. Потом залил их крутым кипятком, который только что вскипел на нашей маленькой импровизированной печке из четырех кирпичей. Вокруг сразу же распространился горьковатый запах, перебивая собой даже щелочь.

— Дадим настояться пару минут, — подытожил я. — Полынь передаст воде запах и часть силы. Ее задача — отпугивать паразитов и помогать щелоку разъедать хитин.

Пока отвар набирал крепость, я разобрался с мыльнянкой. Промыл корни в ведерке, порезал на кусочки и потер один из них в ладони. Рука тут же стала скользкой, покрылась небольшими «мыльными» пузырьками.

— Смотрите, — я протянул ладонь Тиму.

Тот потрогал пальцем и недоверчиво улыбнулся:

— И правда… как мыло.

— Это и есть природное мыло, — пояснил Лис. — Мы его усилим щелоком и добавками. Так оно станет в разы злее к вшам. А к коже — ощутимо мягче чистого щелока.

Я опустил порезанные корни в глиняную миску, залил небольшим количеством воды и начал растирать до кашицы. Воздух наполнился терпким травяным ароматом.

— Тим, — кивнул я, — толки ржаную муку и отруби в мелкую крошку. Нам нужен очень мягкий абразив.

Тим без лишних вопросов достал камень, который я использовал в качестве пестика, и начал перетирать отруби, пока те не превратились в грубую, чуть шершавую муку.

Мышь тем временем достала из-под полы маленький холщовый мешочек с жиром — остатки со стенок котла, которые она, как и в прошлый раз, собирала по крупицам.

— Вот, еще наскребла, — несмело улыбнулась она. — Ты говорил, что потом для мази может пригодится.

— Да и сейчас пригодится, — довольно кивнул я. — Жир будет взаимодействовать с щелоком, еще больше превращая смесь в привычное мыло. Чем больше жира — тем лучше и приятнее для кожи, но тем слабее мыло в борьбе с паразитами. Поэтому жира — самую малость.

Тем временем дошел до нужной кондиции и полынный отвар. Он уварился, потемнел и стал густо-зеленым. Я процедил его через тряпицу в щелок и тщательно размешал. Запах стал еще более аптечным. В нем четко доминировали горечь и щелочь.

— Теперь — деготь, — сказал я.

Костыль тут же развязал добытый вчера узелок. Внутри виднелись темные, вязкие кусочки, похожие на засохшую смолу. Я соскреб ногтем крохотную щепотку, меньше горошины и опустил в щелок.

Тот мгновенно завонял так, что у всех троих слезы выступили на глазах.

— У-у-у… — протянул Тим, зажимая нос. — Вот это… силушка.

— Этого достаточно на весь замес, — удовлетворенно сказал я. — Добавим больше — будет вонять так, что никого к нашему мылу и палкой не подгонишь. А нам надо, чтобы вши бежали, а люди — терпели.

Я начал аккуратно помешивать полученную смесь, пока деготь полностью не растворился.

— Щелок все еще крепкий, — принюхавшись, сказал я. — Его надо разбавить, чтобы кожу не жег.

Добавив немного воды, я еще раз тщательно все перемешал. Потом макнул палочку в раствор и тут же стряхнул каплю на кусочек кожи от старого ремня, который нашел на пустыре за забором. Подождал. Кожа сначала потемнела, потом чуть размякла, но пузырями не пошла.

— Нормально, — заключил я. — Жечь будет, но не критично. Все равно в чистом виде на кожу наносить не будем — замешаем в пасту.

Я вернулся к большой миске с мыльнянкой и добавил туда немного жира. А потом растер все это с теплой водой до однородной массы. После этого добавил перемолотые Тимом ржаные отруби и отвар мяты, который к этому времени приготовила Мышь. Запах стал мягче: сквозь заполонившие все вокруг полынь и деготь пробился свежий, мятный тон.

— А теперь — свадьба, — усмехнулся я. — Соединяем невесту и жениха.

Переложив часть полученной мятной пасты в жестяную кружку, я начал медленно, по чуть-чуть, подливать туда щелок, постоянно помешивая. Масса густела, светлела, превращаясь из жидкой кашицы в тугую, тягучую пасту серо-бежевого цвета с вкраплениями трав.

— Ого… — выдохнул Тим. — Как клей.

— Как мыло в момент своего рождения, — поправил я. — Щелочь с жиром сцепляются, образуя соли. Трава пенится и смягчает, мука впитывает. Когда подсохнет, это уже не будет похоже ни на щелок, ни на кашу.

Я остановился, когда ложка уже с трудом проходила через массу.

— Все. Консистенция — самое то. Как густое тесто. Теперь — формуем.

Я поднялся и огляделся. Сырой глины возле стены было вдоволь. Тим заранее размял пару кусков в плоские лепешки.

— Теперь делаем лунки. — Я взял одну из лепешек и показал, как надо действовать.

Работа сразу закипела. Мы вчетвером начали выдавливать в глиняных кусках углубления — ровные, круглые, размером чуть меньше ладони. Получились своеобразные формочки.

— Каждый такой кружок — одна шайба, — пояснил я. — Втираем в кожу головы, какое-то время держим, потом смываем чистой водой. Вши дохнут, гниды тоже. Плюс запах такой, что новые к вам точно не полезут.

С помощью небольшой плоской деревяшки я стал аккуратно распределять пасту по лункам, разравнивая поверхность. Мышь помогала, старательно обтирая края дощечки обратно в кружку, чтобы ни капли не пропало. А Тим с Костылем лепили новые формы.

К концу обеденного перерыва у стены амбара выстроился целый ряд сырых, блестящих от свежей пасты шайб в глиняных формах.

— Сколько их… — с уважением прошептал Тим.

— Двадцать три полных, — прикинул я. — И еще половинка.

Потом задумался, прикидывая.

— На первый заход хватит. Сушим в два этапа. Сейчас даем им немного схватиться тут, у стены. К вечеру, когда снаружи подсохнет, аккуратно вынимаем шайбы из формочек и перекладываем на дощечку. Дощечку — поближе к нашей печке. До этого как следует ее прогреем, и будем поддерживать огонь до отбоя. Потом она еще долго остывать будет. Для просушки как раз хватит.

Я оглядел неровный ряд сырых шайб, внимательно, придирчиво, как когда-то в прежней жизни смотрел на кристаллы в лабораторном боксе.

— Запомните, — добавил я, — сейчас это просто грязная каша. Свой настоящий характер она покажет завтра. Когда настоится. Щелочи нужно время, чтобы «пережевать» жир и траву. Поэтому руками пока не трогаем. Сейчас идем вытряхивать и мыть ведро, а потом — расход по работам. Перед ужином встречаемся здесь.

***

К вечеру воздух стал плотнее, вокруг запахло грозой, хотя, с виду, ничего ее не предвещало — над городом продолжала висеть все та же серая вата облаков. Вечерняя толкотня, гомон воспитанников, короткие крики Семена — все смешалось в единый гул, под который я с легкостью ускользнул за амбар. Через пару минут сюда же подтянулись Мышь, Тим и Костыль.

Шайбы в глиняных формах подсохли: поверхность уже не липла к пальцам, а лишь слегка пружинила.

— Отлично, — удовлетворенно кивнул я. — Схватилось.

Осторожно, ногтем, я поддел край одной шайбы и вытащил ее из лунки. Та вышла целиком, тяжелая, упругая, как застывшее желе. Запах бил в нос, но уже не так остро, как от чистого щелока: травы и мята сгладили эффект.

— Вот она, — с гордостью произнес я. — Первая.

Мышь смотрела, не мигая.

— Можно… понюхать? — шепотом спросила она.

— Можно. Только, чур, не лизать, — усмехнулся я и поднес шайбу к ней поближе.

Она осторожно вдохнула, поморщилась:

— Горько… как в аптеке. И мятой пахнет.

— Так и нужно, — удовлетворенно ответил я. — Для человека вполне приемлемо, а вот вши от этого будут в панике.

Я осторожно переложил первую шайбу на старую, ровную дощечку, найденную в куче деревяшек за амбаром. Потом так же поступил со второй, третьей. Глина легко отходила, а сами шайбы держали форму — сплюснутые полусферы с чуть шероховатой поверхностью.

— Смотри, не сломай, — шипел Костыль, когда Тим тоже принялся за дело и слишком резко поддел одну шайбу. — Добро переведешь.

— Ничего, — успокоил их я. — Даже если сломается — мелкие куски можно будет использовать для мойки рук. Но целыми продавать удобней.

Когда доска заполнилась, на ней в итоге уместилось десятка полтора шайб. Тим тут же притащил еще одну дощечку, и мы выложили туда остальные. А потом аккуратно придвинули их к печке. Костыль заблаговременно разжег в углублении под настилом из пары кирпичей небольшой костерок и заботливо поддерживал его. Так что к этому моменту печь давала уже вполне ощутимый жар.

— Эти, — указал я на первую дощечку, — на продажу. А остальные — наш резерв. На всякий пожарный. Итак, завтра у нас будет готова первая партия. Полусырой продукт превратится в товар.

Тим почесал затылок:

— А… кому первые шайбы? Нам? — без всякого смущения добавил он.

— Вам обязательно, — кивнул я. — Но начнем с меня. Первый брусок я испытаю сам. Если кожу не сожжет и вшей прибьет — тогда запускаем в дело.

Я деловито поджал губы, прикидывая в уме будущий список первых клиентов.

— Значит так, первые шайбы — нам. Мыться будем здесь, по очереди, подальше от чужих глаз. Если все пройдет гладко — следующая партия пойдет Кирпичу и его ближайшему окружению. Пусть попробуют товар и почувствуют вкус жизни без надоедливых паразитов. По итогу он сам должен вернуться и сказать: «Работает. Давай еще».

— В смысле, «дай еще»? — возмутился Костыль. — А он нам что за это?

— Безопасность, — ответил я. — На первых порах мы будем давать ему товар за то, что его люди нас не трогают, не лезут в Сердце, не треплются на каждом углу о шайбах. А также за то, что он занесет в порт слух: «Есть у меня одно хорошее средство. Дорогое, зато от вшей за пару дней избавит». После этого потекут реальные деньги. Часть — Кирпичу. Пусть думает, что это он барыга. На деле же рулить всем будем мы. Костыль, ты будешь нашими глазами и ушами в порту. Если Кирпич начнет жульничать, а он начнет — такой уж он человек, тогда я приму меры. В общем, все будет хорошо. Положитесь на меня.

Тим удовлетворенно хмыкнул:

— А дальше что? Будем цены поднимать?

— Жадничать не стоит — это важное правило бизнеса, — отрезал я. — На первых порах мы не барыжим, мы покупаем лояльность. У наших, у приютских, в том числе и у взрослых. Даем им товар за услуги, за прикрытие, за доступ к ресурсам. А вот дальше, когда уже прочно обоснуемся за забором, там можно будет и с ценой поиграться. Снаружи у людей хоть какие-то деньги, но водятся.

Мышь напряженно на меня посмотрела:

— А если… — она запнулась, но все же решилась продолжить, — если нас все-таки кто-нибудь сдаст?

Ответил я не сразу. Для начала окинул всех собравшихся цепким пристальным взглядом.

— Сдадут, — спокойно произнес я. — Рано или поздно, кто-то обязательно это сделает. Всегда найдутся те, кто захочет урвать чужое. Поэтому у нас Тихий Колокол, который отпугивает посторонних. Поэтому на ваших пальцах кольца, которые отличают своих от чужих. А также именно поэтому большинство приютских работников к тому моменту должны быть на нашей стороне.

Я немного помолчал, потом, заложив руки за спину, прошелся возле стены, и, возбужденно блеснув глазами, продолжил:

— А еще именно поэтому мы не будем делать ставку только на один товар. Мыло — это только начало. Следующим этапом будет бомба, — на моем лице промелькнула таинственная улыбка, — которая, образно говоря, порвет в клочья не только приют, но и тех, кто обитает за его пределами. Это будет грубый инструмент. Грубый и нечестный. Но очень эффективный.

Со двора донесся звук колокола, оповещающий о начале ужина. Солнце клонилось к горизонту, и над приютом медленно расползалась привычная липкая тоска, в которую тихо и незаметно вплетался новый узор — тот, что неспешно и кропотливо ткал я, используя щелок, травы, деготь, страх и жадность.

— Теперь идите, — ровно и твердо произнес я, глянув на своих компаньонов. — На сегодня все. Едим, отдыхаем и — на боковую. Завтра — день мыла и новых грандиозных планов.

Когда они ушли, я на миг задержался и окинул задумчивым взглядом свою «лабораторию».

Здесь, в «Никодимовской яме», в тени амбара, зарождалась сейчас новая крошечная промышленность. Мыльная, грязная, смердящая полынью, но подчиненная не барину, а трем худым босякам и одному чужаку в теле сироты.

— Завтра будет великий день, — вполголоса сказал я, улыбнувшись самому себе.

И ушел вглубь двора, растворяясь в серой массе приютских воспитанников, как еще один безымянный мальчишка, которого никто не замечает.

Пока не замечает.