Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 9

Я вышел из кабинета настоятеля с тем же видом побитого щенка, с каким в него входил. Разве что внутри теперь что‑то тихо урчало. Но не от голода, а от удовлетворения.

В руках у меня был сверток с хлебом. В рукаве — проволочный ключ, нагретый от недавнего разряда. В голове — новая схема приютской сети, с жирной точкой там, где под полом кабинета располагался узел подпитки.

Семен ждал меня в коридоре.

Он пытался держать себя так, будто у него все под контролем, но рука, которой он опирался на косяк, все еще подрагивала. Взгляд метался — ко мне, к двери, к перстню настоятеля, руку которого он краем глаза ухватил, когда я выходил из кабинета.

— Ну? — рявкнул он, но голос прозвучал глуше обычного. — Че тебе батюшка сказал?

Я пожал плечами, стараясь, чтобы жест вышел по подростковому неуклюжим.

— Сказал, что я буду при нем, — прозвучал мой тихий ответ. — Послушником. Писать, считать… помогать.

Семен замер.

— При нем? — переспросил он, не веря своим ушам.

— И что… — я чуть понизил голос, — что вам лучше лишний раз меня не трогать. Он и так заметил… — я взглядом указал на свои синяки, — как вы перестарались.

Семен побледнел еще больше. На секунду его лицо стало почти белым под тусклой щетиной.

— Врешь, — выдохнул он, но в интонации не было уверенности. — Ничего он такого не говорил.

— Можете сходить спросить, — пожал плечами я. — Я подожду.

Он дернулся, как от пощечины. И, похоже, тут же понял, что этот вариант для него явно не подходит. Из двух страшных вещей — моего ведьмачества и недовольства настоятеля — в его маленьком и узком мирке второе было гораздо опаснее.

— Ладно, — процедил он. — Посмотрим, сколько ты у нас тут протянешь, умник.

Но рука его ко мне так и не притронулась. Он развернулся и двинулся вперед, к спальне, грохоча сапогами по полу чуть сильнее обычного, чтобы хоть немного сохранить лицо.

Я вернулся в общую спальню не побежденным, но и не победителем. Скорее — чужим.

Когда мы вошли, все разом притихли.

Те, кто сидел на нарах, делали вид, что ковыряются в ногтях или поправляют свои тряпки, но взгляды невольно скользили в мою сторону. Кто‑то шепнул: «к настоятелю водили», «живой вернулся». Кто-то неприязненно хмыкнул: «ведьмак».

Я прошел мимо, не реагируя, словно ничего не произошло. Незаметно перекинул сверток из-под рубахи себе под подушку — хлеб пока был только моим. Но предназначался не только для меня.

Мышь высунулась из‑за нар, будто настоящая полевка из норки — носом вперед.

— Ну? — прошептала она, когда фигура Семена исчезла из поля зрения. — Тебя… не сослали в рудники?

— Как видишь, пока нет, — ответил я таким же шепотом. — Буду при настоятеле.

Глаза у нее округлились.

— То есть… с бумагами? — в ее мире это звучало почти как «на троне».

— С бумагами, — кивнул я. — И, возможно, с ключами.

Последнего она не поняла, но запах выгоды уловила. Глаза у нее сузились, взгляд стал еще внимательнее. Она хотела еще что-то сказать, но в этот момент приютский колокол прозвонил общий сбор на утреннюю молитву и завтрак.

***

Кирпич объявился чуть позже, когда нас уже погнали на работу — кого на двор, кого на кухню, кого в мастерские. Утреннюю дозу полоскания он забрал еще вчера вечером, слив ее в неизвестно где раздобытую бутылку.

Опухоль на его щеке заметно спала. Не полностью, конечно, но от ярко‑красного флюса остался лишь плотный опухший валик. Лицо все еще было перекошено, но взгляд — уже ощутимо трезвее.

Он перехватил меня у выхода во двор, как будто бы случайно.

— Ну что, лекарь, — произнес он негромко, чтобы Семен, стоящий у двери, не услышал, — ночью не сдох, зуб не вывалился.

— Уже хорошо, — ответил я. — Как боль?

— Еще есть, — признал он. — Но… не рвет. Раньше, как отдаст в висок — хоть волком вой. Сейчас тупо ноет. И спал. Два раза просыпался, но не от того, что зуб ломило, а по привычке.

Это была высшая похвала.

— Продолжим, — коротко произнес я. — Три дня еще — и сможешь даже яблоком хрустнуть. Только не сразу.

Он поморщился.

— На яблоки еще заработать надо, — буркнул он. Секунду помолчал, а потом вдруг добавил, отводя взгляд: — И да. Я своим скажу, чтоб тебя… — он поискал подходящее слово, — меньше дергали. Пока ты мне нужен.

— Уже неплохо, — кивнул я. — Скажи еще, что меня к настоятелю перевели. Пусть знают, что, если кто меня сильно помнет, настоятель вопросы задавать начнет. А вопросы сверху здесь никому не нужны.

Кирпич удивленно хмыкнул.

— Ишь ты, тонко режешь, — заметил он почти с уважением. — Скажу. Только учти, Лис… — он ткнул мне пальцем в грудь, едва не поставив там новый синяк, — если зазнаешься — сам первым по лестнице полетишь. Я таких «особенных», знаешь где видел.

— А я таких «вожаков», — спокойно ответил я. — Вчера один такой меня убить пытался. Не срослось.

Кирпич на секунду потерял дар речи. Затем угрюмо ухмыльнулся, поднял кулак и… нехотя опустил обратно.

— Вали отселе, червь бумажный, — толкнул он меня рукою в плечо, да так, что я отлетел. — Пока я добрый.

***

Меня действительно ждала другая работа.

Вместо того, чтобы таскать ведра или разгружать повозки приказчиков, меня отправили помогать при канцелярии. Официально — за старательность и «некоторые способности к грамоте». Неофициально — чтобы убрать с глаз Семена раздражающий фактор, но при этом продолжать держать под надзором.

Меня посадили за маленький столик, выдали гусиное перо, простую железную перочистку, чернильницу и стопку сероватой, шершавой бумаги.

— Писать умеешь? — насмешливо спросил помощник настоятеля, сутулый парень в сером, не то монах, не то писарь.

— Немного, — уклончиво ответил я.

«Немного» означало, что я писал каллиграфией, которой учили сына дворянского рода, быстро, без клякс, помнил все уставные формы и даже пару древних стилей. Но показывать это сразу было бы глупо.

Мне дали образец — расписку о выдаче пожертвования: «Принято от купца такого‑то столько‑то ведер крупы для потреб сирот…» и велели переписать.

Я вывел первую строку нарочито неровно, будто вспоминая буквы. Вторую — чуть ровнее. К третьей рука якобы вспомнила правильный наклон и пропорции, но с легкими огрехами, которые мог бы допустить смышленый мальчишка, учившийся у какого‑нибудь полуграмотного дьячка.

Писарь склонился, посмотрел.

— Сойдет, — буркнул он. — Для реестров хватит.

Я отметил, что его собственные записи были куда хуже. И это меня вполне устраивало.

Пока он копался в шкафу, я краем глаза пробежался по столу: списки благотворителей, ведомости о приходе и расходе, описи имущества, жалобы, рапорты о смертности.

Смертность, кстати, была занижена. За минувшее время по обрывкам разговоров и букету общих болезней я уже успел понять: умирали чаще, чем значилось в книгах. Настоятель предпочитал не портить цифры. Полезная информация на будущее.

Но сейчас меня интересовали не бумаги, а то, что было под ними.

Пол.

Кабинет настоятеля, где я был утром, находился в конце этого же коридора. Узел подпитки располагался под ним, но поле от него расходилось по всей длине здания. Здесь, в канцелярии, эфир был чуть слабее, но все равно намного гуще, чем в общей спальне.

Пока переписывал формы, я прощупывал пол ногами. Детская стопа — хороший датчик: через нее легко проходила любая вибрация.

Из одного места, ближе к стене с иконами, исходило едва ощутимое тепло. Там эфир стекался плотнее. Значит, один из контуров от узла шел прямо сюда. Возможно, тут стоял не просто киот с иконами, а маленький вспомогательный фокус.

Я почувствовал и запомнил это место, даже не поднимая головы.

Работа оказалась нудной, но полезной. Я переписывал одни и те же фразы, но между строк вылавливал то, что в будущем могло стать рычагами: имена купцов, суммы пожертвований, даты приезда проверяющих из епархии. Несколько фамилий мне показались знакомыми — я когда‑то видел их на заседаниях Синклита.

Где‑то там, в другом конце города, эти люди считали, что контролируют такие места, как Никодимовская яма. А здесь, в этой самой яме, я начинал понимать, насколько они далеки от реальности.

К полудню у меня заныла спина. Слабое тело плохо переносило долгие часы сидения так же, как тяжелую физическую работу. Я попросил отойти в нужник — писарь махнул рукой, даже не взглянув на меня. Для него я уже стал чем‑то вроде элемента интерьера: полезный предмет, который делает за дьячка его грязную работу.

Вместо того, чтобы идти прямиком к выходу, я свернул чуть в сторону — к той самой стене с иконами. Там стоял высокий, темный киот, а перед ним — подставка для свечей.

Я оперся рукой о стену, делая вид, что пошатнулся, и тут же устремился вниманием вниз.

Под досками, под слоем известки и дерева шел контур. Сеть из тонких, но мощных нитей эфира, завязанных в рунный узел где‑то под центральной иконой. Узел дышал медленно и уверенно, как сердце большого животного.

Вот он, придаток приютской «души».

Если его ударить по-серьезному — можно обрушить весь дом. И привлечь внимание не только епархии, но и Императорской канцелярии. Если же научиться уводить оттуда лишь крохи, как я делал со Спальным оберегом, можно получить почти бесплатный источник энергии для своих фокусов.

Пока только для фокусов. Время больших дел еще впереди.

***

До обеда я продолжал работать в канцелярии: переписывал, считал, подносил. К назначенному времени писарь сам махнул мне рукой:

— Ступай, Лис. А то еще свалишься мне тут. Мне мертвые сироты в статистике не нужны.

Забота, достойная христианина.

Не сказать, что я уж очень-то и напрягался. После тяжелой работы во дворе комната писаря казалась райским садом. Но возражать я конечно же не стал. Быстро поднявшись из-за стола, пока дьячок не передумал, я поспешил к двери.

В столовой уже гремели котлы. Запах прелой капусты и перловки бил в нос. Впрочем, как и всегда. Дети толпились с мисками, тянули шеи, толкались.

Фрося стояла у своего боевого поста — возле котла. Широкая, словно дверной проем, рукава закатаны, щеки в красных пятнах от жара. Она орудовала половником, как копьем, раздавая похлебку с отточенностью механического привода. И все бы ничего, если бы не одно «но».

Каждый раз, когда она наклонялась к котлу, чтобы зачерпнуть еще порцию, ее лицо слегка перекашивалось. Не как у человека, который просто устал — по‑особому: губы сжимались, уголки рта падали вниз, глаза на долю секунды мутнели.

И каждый раз, выпрямляясь, она инстинктивно упиралась ладонью в поясницу.

Это движение я знал слишком хорошо. Видел его у солдат, кузнецов и грузчиков. Спина, искалеченная тяжелым трудом и холодом.

Я встал в конец очереди, наблюдая. Три наклона, три болезненные гримасы, трижды рука к пояснице. После этого Фрося, думая, что никто не видит, осторожно наклонилась вбок, пытаясь размяться. Не помогало — я это понимал по напряжению в ее плечах.

Когда подошла моя очередь, я поднес миску.

— Не задерживаемся! — рыкнула Фрося на автомате. — Быстро взял и отошел!

— У вас спина сегодня сильнее тянет, чем вчера, — спокойно сказал я, пока она плескала похлебку. — Правее, чуть над косточкой. До пятки не отдает, а вот в бок — да.

Она замерла с половником над миской, пролив на пол несколько капель. Потом колюче глянула на меня сверху:

— Какого х… — Она махнула половником, и мне на руку брызнул кипяток, но я даже не дернулся. — С чего ты это взял, лекарь недоделанный?

— Вы, когда с утра крышку поднимали, два раза так дернулись, будто вас ножом полоснули, — спокойно ответил я. — И сейчас, когда к котлу тянулись, больше на левую ногу опирались. Это не от усталости. Это либо мышцы прихватило, либо позвонок жалуется, что вы его в одну сторону часто сгибаете.

Она какое‑то время просто сверлила меня взглядом.

— Много ты понимаешь, скотина приютская, в позвонках моих, — процедила она. Но не злобно, а, скорее, даже как-то растерянно.

— Достаточно, чтобы знать, что, если так пойдет и дальше, через год вы в котел заглядывать будете, только сидя на табуретке, — равнодушно пожав плечами, ответил я. — А еще через два — вас кто‑нибудь на кладбище понесет.

Пара мальчишек рядом прыснули, но тут же прикусили языки под жестким взглядом кухарки.

— Еще слово, паршивец, — прорычала Фрося, — и я тебе этим половником…

Она занесла его над моей головой, но рука, поднявшись выше плеча, предательски дрогнула. Боль прострелила ее так явно, что кухарка всхлипнула, но тут же попыталась скрыть это под грубым смешком.

Я невозмутимо подался вперед и, чтобы другие не слышали, и прошептал:

— Три движения утром, три вечером. И одно снадобье. Дешевое. Без похода по аптекам. И скоро спина перестанет вас беспокоить.

Она замерла в нерешительности.

— Какие еще движения? — процедила она шепотом. Но сейчас в ее голосе слышалось гораздо меньше угрозы. — У меня и так руки отваливаются и ноги гудят от движений. А ты меня еще двигаться хочешь заставить?

— Эти ваши постоянные наклоны только хуже делают. А я вам покажу движения, которые лечат. Без дорогих лекарств и жадных целителей. Всего за пять минут в день.

Она нерешительно умолкла. Очередь нетерпеливо шевелилась, дети тянули миски. Фрося очнулась, пару раз разлила похлебку, но затем, когда основной поток схлынул, зыркнула в мою сторону:

— Стой здесь. Не смей никуда свалить.

Я забрал миску и отошел к стене. Мышь, как всегда, тут же оказалась рядом.

— Ты совсем с ума сошел? — прошипела она. — Фросю лучше не доставать…

— Успокойся. Вернись на место и наблюдай, — отмахнулся я. — Сама все увидишь.

Когда последнему ребенку была отмеряна жалкая порция мутного бульона, Фрося положила половник, вытерла руки о замызганный фартук и посмотрела на меня.

— Ну, умник, — сказала она. — Пойдем. Покажешь свои… движения. Только быстро.

Мы вошли в кухню. Здесь не было ни души. Я поставил миску на скамейку и внимательно посмотрел на кухарку.

— Перво-наперво, — сказал я, подходя к массивному столу, за которым чистили овощи. — Станьте вот так.

Я уперся ладонями в край стола, сделал одной ногой шаг назад, а вторую оставил под собой, и начал медленно наклоняться, отодвигая таз назад, словно хотел сделать поклон не головой, а грудью. Со стороны могло показаться, что я пытаюсь сдвинуть стол с места. Спина вытянулась в длинную дугу, плечи ушли вниз. Мышцы начали приятно растягиваться.

— Руки — прямо, — пояснил я. — Как две палки. Ноги чуть согнуты. Теперь медленно тянетесь грудью к полу, а копчик — назад. Не вниз, не вверх, а именно назад. При этом глубоко дышите. Носом — вдох, ртом — выдох.

Фрося усмехнулась:

— Ты сам‑то себя видишь, солдат картонный?

— Не важно, как я выгляжу со стороны. Главное, что моя спина сейчас замечательно себя чувствует, — ответил я. — А если вы попробуете, то и у вас так же будет. Только не надо резких движений. Все делайте осторожно, неспеша.

Она проворчала еще что‑то, но все‑таки встала у стола. Положила ладони на край — так, будто собиралась его перевернуть, — шагнула назад. Сделала первый наклон.

На середине движения замерла.

— Как ощущения? — спросил я.

— Тянет и ноет, — процедила она сквозь зубы. — Но не остро.

— Значит, вы все делаете правильно, — кивнул я. — Задержитесь в этом положении и досчитайте до десяти. Только не напрягайте спину. Просто ее растягивайте. Потом медленно выпрямитесь. И так три раза.

Она послушалась. На счет «шесть» у нее дрогнули плечи, на «восемь» она процедила сквозь зубы пару выражений, которые любая благочестивая прихожанка посчитала бы смертным грехом, на «десять» медленно выпрямилась, шумно выдохнув.

— Еще два раза, — напомнил я.

— Да чтоб тебя… — пробурчала она, но наклонилась снова.

К концу третьего подхода у нее выступил пот, но не столько от кухонного жара, сколько от непривычного упражнения на растяжку. Она медленно выпрямилась, уперлась кулаками в бока и отдышалась.

— Ну? — спросил я. — Как самочувствие?

Она осторожно пошевелила плечами, чуть прогнулась вперед‑назад.

— Боль есть, но вроде как тише стала. Не такая резкая, — нехотя признала она. — Как будто… ремень тугой натянули, а потом чуть отпустили. — Прищурилась. — Тебе откуда такие штуки известны? В книжках вычитал?

— В лазарете, — иронично отозвался я, пытаясь облечь вполне правдивый ответ в шуточную обертку. — Каждый день солдат по десять с такими болями приходили. Если спину не разминать — через год половина полка не поднимется.

— Ну-ну, конечно… А потом ты лично Императору руку жал, — фыркнула Фрося и отмахнулась, вытирая пот со лба.

Если честно, она сейчас была совсем недалека от истины. В те дни Император действительно был в ставке и лично пожал мне руку за «смелый и нестандартный подход» при успешном лечении одного генерала, которому пуля вошла в голову между виском и глазом и прошла навылет, повредив лобную долю.

— Второе движение, — продолжил я, пока она была еще под впечатлением. — Ладони на стол, ноги там же. Только теперь тянем не вниз, а наоборот — спину делаем сначала «горкой», а потом — «ямкой».

Я показал: округлил спину, как испуганная кошка, подбородок к груди, затем плавно наоборот — мягкий прогиб, плечи назад, голову вверх, взгляд вперед.

— Вот так, — сказал я. — Медленно. Без рывков. Вдох — когда горка. Выдох — когда ямка. Десять раз.

— Десять, десять… — проворчала кухарка, однако повторила. Первый раз вышло коряво: поясница зажималась, плечи двигались отдельно. К третьему циклу движения стали чуть мягче, к пятому — плавно нормализовались, подстроившись под дыхание.

На десятом она выпрямилась и осторожно потрогала рукой поясницу.

— Стреляет меньше, — с удивлением констатировала она. — И не в бок, а… по центру.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Ну и третье упражнение — самое простое. Но делать его лучше не здесь.

Она прищурилась:

— Это еще почему?

— Потому что придется лечь на пол. — И я с сомнением опустил глаза на неровный грязный каменный пол кухни. — Такая поверхность не годится. Она должна быть ровной и уж точно не каменной. Если такой пол как следует не прогреть, он принесет больше вреда, чем пользы. Подойдет деревянный пол, на который можно что-то постелить. Суть же упражнения вот в чем. Надо лечь на спину и подтягивать руками по очереди колени к груди, — пояснил я. — Одно, потом другое. Не задерживая у груди, а неспеша меняя. Дома. Вечером перед сном и утром, после пробуждения.

Она усмехнулась:

— Где ж я там развалюсь? Комнатка-то у меня маленькая. Это тебе не хоромы благотворительниц. Из деревянных поверхностей только стол, да сундук.

— На сундук тоже можно лечь, если сильно захотеть, — заметил я. — Главное — не позволять пояснице целый день жить только в одном положении. Вы ее все время сгибаете вперед над котлом. Вбок и назад она почти не двигается. Поэтому и болит.

Фрося посмотрела на меня как-то странно: словно на несносного щенка, который внезапно оказался прав.

— Слушай, Лис, — сказала она наконец. — Ты мне тут балаган не устраивай. У меня день с четырех утра, с этими, — она махнула в сторону столов, — чертятами. Потом дрова, потом вода, потом стирка. Какие еще коленки к груди, какие горки‑ямки. Спина ноет — да, но я и с ней все равно буду у котла, пока не сдохну. Да и денег у меня нет, чтоб к аптекарю бегать за мазями.

Вот мы и дошли до сути.

— Аптекари здесь не понадобятся, — спокойно сказал я. — Все, что вам нужно, уже есть у вас на кухне или у меня под рукой. Соль, мука, жир, капустный лист, чуть‑чуть уксуса… пара трав. Я могу сделать растирку и компресс. Вы будете втирать его на ночь, а утром — делать по три движения. И доживете до старости, не согнувшись в три погибели.

— Ага, — зло хмыкнула она. — Щас. Ты мне еще скажи, что чудо‑снадобье из капусты с салом сделаешь.

— Из капусты, сала, соли и полыни, — невозмутимо уточнил я. — И еще из горчицы, если достанете. Горчицу можете стащить у благотворительниц. Это у вас получится похлеще, чем у любого сироты.

Она замолчала. Слово «горчица» зацепило ее профессиональный слух. Без дешевой горчицы не обходилась ни одна уважающая себя городская кухня.

— Ладно. И что тебе надо взамен? — прищурилась она. — Только не говори, что делаешь это просто так. Бесплатно никто пальцем о палец не ударит.

Я быстро прикинул в уме.

С Фроси нельзя брать плату деньгами — слишком опасно. Да и не будет она платить какому-то там выскочке-сироте. Но можно попросить то, что ничего не будет для нее стоить, а для меня в текущих условиях станет бесценным подарком.

— Плата простая, — ответил я. — Во‑первых, вы меня лишний раз не шпыняете, если я вдруг попадусь вам под руку. Во‑вторых… — я сделал вид, что колеблюсь, — если у вас появятся продукты, выбросить которые жалко, а есть уже опасно… вы сначала покажете это мне. Я скажу, можно ли из них сделать что-нибудь полезное.

Фрося подняла брови.

— Полезное из тухлятины? У тебя совсем крыша поехала? — Она покрутила пальцем у виска. Однако в ее голосе прозвучало не только недоверие, но и маленькая толика любопытства.

— Из половины того, что здесь выбрасывают, можно сделать отвары, растирки, припарки, — спокойно ответил я. — А иногда и удобрение для целебных трав, которые можно где-нибудь незаметно выращивать. А у вас зато будет уверенность, что в котел идет только то, от чего дети точно к вечеру не сдохнут.

Последняя фраза попала точно в цель. Фрося любила ругаться и раздавать подзатыльники с оплеухами, но, несмотря на это, относилась к своему котлу очень серьезно. И мысль о том, что ее едой можно убить — даже косвенно — ей не нравилась. Но испорченную еду, полученную от нерадивого поставщика или благотворителя просто так не выкинешь. Если настоятель увидит — потребует отчета, а то и выгонит в шею. Приходилось, скрепя сердце, хоть как-то пускать ее в обиход.

— Ладно, ученый, — буркнула она. — Что тебе для твоей… — она пошевелила пальцами, подбирая слово, — мази надо?

Я перечислил, загибая пальцы:

— Горстка крупной соли. Крупной, не мелкой. Ложка‑две сухой горчицы — если есть. Кусочек сала или жира, хотя бы с ладонь — старого тоже можно. Пара капустных листьев — тех, что посочнее, с жилками. Немного уксуса. Ржаная мука или отруби — для пласта. И тряпка — по возможности почище, хотя бы кусок старой простыни.

— А трава? — уточнила она.

— Полынь и подорожник я сам найду. Это моя часть сделки.

Кухарка немного помолчала, прикидывая, во сколько ей все это обойдется.

Соль у нее была. Горчица — тоже: городские барыни любили запекать мясо «по‑заморски», а остатки припасов иногда отдавали в приют. Жир и капуста — дело привычное. Муку выдавали на лепешки. Отруби — шли на корм лошадям, но пропажи одной горсти никто не заметит.

— Если сделаешь так, что хотя бы до рынка и обратно можно будет дойти не матерясь, — наконец сказала она, — раз в неделю буду бросать тебе «косточку». Догадался, какую?

— Ту, на которой мясо, — спокойно ответил я.

Она удивленно усмехнулась.

— Какой догадливый, — протянула она, но уже без прежней язвительности в голосе. — Ладно. После ужина загляни во двор. К сараю. Если не забуду — принесу. Если задержусь — подождешь.

— Договорились, — кивнул я и вышел с кухни.

По приютским меркам это можно было считать вполне успешным завершением сделки.