Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 13

Я обшарил свой закуток. В нише между камнем и стеной приюта лежали мои привычные сокровища: тряпичный мешочек с подсушенными травами, плошка, камень-пестик, кусок угля, щепотка соли, завернутая в бумажку, пара обломанных гвоздей и прочий неприхотливый алхимический скарб.

Я выбрал из мешочка нужное: подорожник, полынь, чуть-чуть мяты, кусочек чеснока, который я припрятал еще с вечера — для Фросиных мазей, но для Кирпича сейчас он был важнее.

Нашелся тут и маленький клочок старой, но относительно чистой холстины — ее вчера с довольным видом притащила Мышь.

Если Кирпич не подведет, то уже сегодня к этому прибавятся: кружка, спирт и сапожная игла.

Я выскользнул из нашего закутка, отошел подальше и огляделся. Дети сновали по двору в ожидании распределения на утренние работы. В стороне лениво помахивал палкой Семен. Я заметил, как один из воспитанников, самый забитый, шмыгнул к старому амбару, явно собираясь укрыться там от хмурого взгляда надзирателя. Внезапно мальчишка замедлил шаг, потом вовсе остановился, неприязненно поморщился и… нервно оглядываясь, поплелся обратно. Хотя еще вчера он считал это место чуть ли не своим вторым домом.

Интересно.

Через несколько минут к амбару направился Семен. Его, похоже, заинтересовало странное поведение воспитанника. По пути надзиратель развлечения ради ткнул одного пацана под ребра, обругал второго, дал затрещину третьему, а потом… внезапно затормозил, бросил нерешительный взгляд в сторону амбара и нахмурился. Сделал еще шаг и снова остановился. На лице мелькнула тень раздражения, глаза чуть затуманились. Он внезапно поежился, словно его окатили ледяной водой, выругался себе под нос и, развернувшись, вернулся к крыльцу.

Я удовлетворенно улыбнулся. Тихий колокол справлялся со своей задачей.

***

Время за утренней работой пролетело незаметно. После обеда я уже ждал в закутке. Своих я заранее предупредил, чтобы пока сюда не совались.

Вскоре заявился Кирпич.

Я услышал его шаги еще до того, как он показался из-за угла. Неуверенные, тяжелые. Он шел боком, бережно придерживая поврежденное плечо.

За ним тащился Жгут. В одной руке у него болталась жестяная кружка с большой удобной ручкой, закопченным дном и небольшой вмятиной на боку. В другой — узелок из серой ткани и темный, узкий пузырек.

— Жив? — спросил я Кирпича вместо приветствия.

— Пока да, — скривился он. — Вот.

Он забрал у Жгута узелок и выложил добычу.

Внутри обнаружились несколько полос тряпья — кое-где с выгоревшими швами, но чистые. От них исходил легкий запах щелока. Там же лежала сапожная игла — добротная, изогнутая, как маленький серп. Рядом — моток плотной, слегка жесткой серой нитки.

— Игла — от Афанасьича, — сообщил Кирпич. — Нитку у прачек сдернул. Парни ее прокипятили в дубовом отваре, как ты и сказал. Кружка… Ее Фрося недосчитается, — он усмехнулся. — Спирт — от наших. Лекарственный, говорят. Кирпич протянул мне пузырек.

Тот был темным, аптечным. Пробка залита чем-то вроде засохшего воска. Я сковырял его и приоткрыл крышку — в нос ударил резкий чистый запах.

Повезло. Настоящий аптечный спирт, а не портовая бормотуха.

— И вот еще. — Кирпич достал из-за пазухи еще один узелок и развернул. Оттуда показался небольшой глиняный горшочек и перетянутый веревкой мешочек из рогожи. — Мед и остальная лабуда от травника.

Я заглянул в мешочек. Там, аккуратно рассортированные, лежали тысячелистник, шиповник и кора ивы.

— Отличная работа, — коротко отметил я, и это был не пустой комплимент. — С водой как?

— В колодце набрали, — он кивнул в сторону, где в тени стояло деревянное ведро, которое только что притащил Жгут. — Чистая. Сам пил.

— Хорошо, — я втянул воздух, сосредотачиваясь. — Теперь слушай меня внимательно. Сейчас будет очень больно. Так больно, что ты захочешь меня убить. Но если выдержишь — выживешь. Если будешь дергаться — нажму тебе на нужные точки и вырублю, а потом доделаю. Ясно?

— Ясно, — рыкнул он, но в этом грозном звуке сквозила благодарность. — Делай уже.

Я подтащил ведро поближе, налил в кружку воды почти доверху. Подготовил кострище из заранее добытых щепок и угля. Зажег, поставил кружку на импровизированную «печь» из четырех кирпичей. Ее устройство было максимально примитивным: два кирпича по бокам растопки параллельно друг другу, два других кладутся сверху поперек них, прикрывая костровище и обеспечивая тягу.

Огонь разгорелся быстро, практически не давая дыма. А скоро и вода начала потихоньку закипать.

Тем временем я занялся инструментами.

Сапожную иглу я зажал тряпкой и прокалил кончик в огне, пока металл не покраснел до тускло-вишневого цвета. Нитку разорвал на несколько отрезков, а потом, когда вода уже почти кипела, осторожно подержал на пару иглу и заготовленные нити. Металлическая кружка подходила для этого идеально: не слишком большая горловина, мощный пар. Я даже поймал себя на мысли, что это, возможно, зачаток будущего стерилизатора. Мини-автоклав для бедных, как бы я назвал его в прошлой жизни.

Часть кипящей воды я налил в пиалу, бросил туда щепотку соли, размятый в кашицу чеснок, немного полыни, подорожника и тысячелистника. Получился едкий, горький, пахнущий лекарствами раствор.

После этого тщательно вымыл руки и приступил к дезинфекции инструментов. Откупорив пузырек со спиртом, смочил тряпицу и протер ей сапожную иглу с ниткой. Остаток спирта бережно отложил в сторону — такое добро тут на вес золота.

— Снимай рубаху, — Я требовательно посмотрел на Кирпича.

Тот кивнул, закряхтел и принялся стаскивать ее с себя. Учитывая, что левая рука у него почти не ворочалась, процесс несколько затянулся. Жгут бросился было Кирпичу на помощь, но он остановил его тяжелым взглядом.

Рана выглядела еще хуже, чем утром. Вокруг выступили мелкие, напряженные бугорки — кармашки с гноем. Кожа стала еще плотнее, и исходила жаром.

— Сядь и упрись спиной в стену, — велел я. — Руку отпусти. Наклонись немного в сторону. Вот так. Чтобы не завалиться в костер, если вырубишься

Он послушался и, тяжело прохрипев, сел. Лоб у него тут же порылся крупными каплями пота.

Я взял пиалу с заготовленным раствором и пододвинул поближе к себе. В парах над водой пробежало легкое эфирное облачко. Я на пару секунд коснулся поля, структурируя все это хозяйство — задавая воде и травам четкий, направленный вектор: жечь грязь, вытаскивать заражение, сушить лишнюю влагу. Даже слабый поток эфира при правильной настройке может усилить действие самых простых лекарственных средств.

А затем я протянул Кирпичу свернутый рукав его рубашки.

— Закуси. Так будет легче. Если заорешь — услышат. А нам это ни к чему.

Он хмуро на меня покосился, но рубашку взял, и, засунув скатанный рукав в рот, крепко сжал его зубами.

Пришло время приниматься за самое неприятное.

Сначала я осторожно обмыл кожу вокруг теплой чистой водой, снимая засохшую кровь. Затем смочил тряпицу в приготовленном соляно-травяном растворе и начал промывать сам желобок, осторожно выдавливая гной.

Кирпич дернулся всем телом, но я был к этому готов — уперся коленом ему в грудь, приковав его к стене, а левой рукой удерживал раненое плечо.

Он захрипел в тряпку, глаза вылезли из орбит. Но отталкивать меня не стал, хотя мог бы с легкостью это сделать. Только пальцы на здоровой руке начали судорожно загребать землю.

Я продолжил работу. Методично, холодно, уверенно и жестко, как на грубой мясной разделке. Только здесь вместо туши был живой человек. Жалость в такие моменты была неуместной роскошью, которая в итоге могла стоить жизни.

— Терпи, — коротко выдохнул я.

Кирпич не ответил. Только натужно захрипел. Жила на шее вздулась, глаза налились кровью.

Я продолжал, пока в ране наконец не показалась влажная, живая краснота чистой плоти. В одном месте под пальцами скользнуло что‑то более плотное. Я осторожно поддел образование кончиком стерилизованного гвоздя и выковырял небольшой, потемневший осколок кирпича, не больше ногтя мизинца. Похоже, пуля отскочила рикошетом от кирпичной стены, или же сам Кирпич ползал плечом по строительному мусору. И вот такая банальность, вроде бы сущая царапина, но вовремя не обработанная и дополнительно загрязненная неправильным обращением, могла стоить в итоге человеку жизни.

Теперь еще яснее становилась текущая клиническая картина. Твердый кусок инородного тела застрял в мягких тканях. Организм старательно пытался его вытолкнуть и устроил вокруг настоящее болото.

Следом за крупным осколком вышла еще пара мелких вкраплений — крошки все того же кирпича и волокна простреленной рубахи, забившиеся под кожу. Все это я вытаскивал осторожно и методично, по одному, тут же промывая рану и снова выдавливая грязь.

Наконец, вместо серо‑зеленой жижи из раны пошла кровь — темная в начале, потом все более алая. Смешиваясь с моим солено‑травяным раствором, она стекала по руке Кирпича и капала на землю.

Я взял чистую тряпицу, смочил ее для начала в теплой воде, потом в приготовленном растворе и повторно тщательно промыл рану изнутри, словно вычищая ложку.

Кирпич дернулся, глухо застонал сквозь ткань. Плечо заходило подо мной ходуном.

— Еще немного, — прошипел я. — Терпи, мать твою!

Через полминуты я закончил промывку и еще раз осмотрел рану. Она все еще выглядела гадко. Рваные, разлохмаченные края, неровный желобок. Но внутри и по бокам уже блестела чистая, влажная мышечная ткань, без чужеродных вкраплений и очагов заражения.

Учитывая обширное распространение заражения, зашивать придется частично, не стягивая полностью края раны, — отметил я про себя. — Иначе вся зараза, что дальше тут будет накапливаться, останется внутри. Еще и карман образуется.

Я протер края раны полотном, смоченным в чистом спирте. Кожа пациента пошла мурашками, кровь вновь выступила по краю.

Кирпич резко выгнулся дугой, едва не зарядив мне лбом по носу.

— Лежи! — рявкнул я неожиданно жестко и со всей силы прижал коленом его грудь. — Еще раз дернешься — зашью, как попало, и будешь всю жизнь ходить с огромным ноющим рубцом.

Он замер. Лоб блестел, губы под рукавом побелели. Но он подчинился.

Я взял сапожную изогнутую иглу и продел в нее нить, а потом на секунду прикрыл глаза и представил привычную в прошлой жизни хирургическую сцену: ровный свет, стальные инструменты, идеально очищенная рана. Потом эту картинку грубо заменил на то, что было передо мной: каменная стенка сарая, глина под ногами, металлическая кружка на углях и крупный, тяжело дышащий подросток с рваной раной на плече.

Импровизированная полевая хирургия. Ничего, справлялся и с худшим.

Я вошел иглой в кожу чуть в стороне от рваного края, где ткань была еще относительно целой. Изогнутая сапожная игла работала на удивление споро: я провел ее под кожей, вывел на другой стороне раны. Нить прошла следом, мягко затянулась.

Первый стежок свел самый широкий разрыв. Я не затягивал до конца, оставляя небольшой просвет, чтобы рана могла дышать и сбрасывать остатки нагноения.

Кирпич зашипел в тряпку, плечо дернулось, но я успел перехватить его локоть.

Стежок за стежком, я стягивал края этого уродливого рукава. Всего вышло пять глубоких узловых швов: три — по центру, чтобы закрыть основную прореху, и еще два — по краям, чтобы ткань не расходилась. Между стежками оставались маленькие промежутки — своеобразные дренажные щелки.

Каждый прокол давал новую бусину крови. Нить быстро покрывалась красным, но это было нормально.

— Еще долго? — проскрипел зубами Кирпич.

— Еще два стежка — и все, — ответил я, не отвлекаясь.

Последний узел я затянул так, чтобы кожа лишь соприкоснулась, не врезаясь краями. Потом осторожно обрезал лишнюю нить обожженным гвоздиком.

Рана теперь напоминала криво стянутый, но целостный шов на старом мешке. Смотрелось это все равно жутко, но по крайней мере не так, как раньше.

Я еще раз промокнул все вокруг соляно-травяным раствором, на этот раз уже не так обильно, больше по краям, стараясь не касаться нити.

Потом занялся повязкой.

Для начала размял в плошке немного березового угля до состояния пыли, потом добавил туда меда и сухого подорожника с полынью, а затем принялся все это тщательно перемешивать, пока не получилась равномерная густая паста.

Я тонким слоем намазал ее на внутреннюю сторону чистой холщовой тряпицы, стараясь не затрагивать ту область, которая будет соприкасаться со швами. Потом прижал получившийся компресс к плечу и надежно перевязал длинной тканевой полосой.

— Все, — с облегчением выдохнул я и отстранился от Кирпича.

Он сразу же выплюнул изо рта рукав. Тот был насквозь прокушен в нескольких местах.

Похоже, зубы его уже не сильно беспокоят, подумалось мне, когда я рассматривал измочаленную в хлам ткань.

Кирпич дышал часто, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Лоб блестел крупными каплями пота, по щекам текли грязные потеки. Но он был в сознании.

— Теперь потихоньку пойдешь на поправку. Если, конечно, не решишь прямо сейчас пойти таскать мешки или стреляться на очередной дуэли.

Кирпич попытался хрипло усмехнуться, но вышло нечто, больше похожее на стон.

— Хреново мне как-то, — прохрипел он. — Прям, хуже некуда.

— Ошибаешься, — я убрал инструменты, макнул пальцы в чистую, еще теплую воду, смыл с них кровь и гной. — Хуже — есть куда. Если бы еще сутки походил вот так, то слег бы с горячкой. Тогда уже не до швов. Пришлось бы руку отрезать.

Я сел напротив, устало прислонившись спиной к стене.

— Слушай дальше. Первое: руку не поднимать, не махать, ничего тяжелого не носить. Будешь геройствовать — швы разойдутся и все придется начинать заново. Второе: повязку не снимать и не трогать грязными лапами. Завтра я сам гляну. Как хочешь, но чтобы утром был у меня. Лады?

— Лады, — кивнул он, поморщившись. — Только вот насчет ничего тяжелого не носить… У меня, знаешь ли, не всегда есть выбор.

— Значит, — я сухо хмыкнул, — будешь реветь, что плечо потянул, или отшиб. Можешь предъявить в доказательство синяк.

— Синяк? — Кирпич недоуменно взглянул на свое перевязанное плечо. — Вообще-то эта хрень не сильно на синяк смахивает.

Я отломил кусочек уголька, раздавил его пальцами в мелкую черную пыль и слегка втер по бокам повязки делая на коже мазки, имитирующие потемневшую гематому.

— Вот, — я оценил результат. — Сверху будет казаться, что у тебя здоровенный ушиб. Рана под повязкой. Никто туда лезть не станет — оно и так мерзко выглядит. Да. И рубаху подыщи себе другую, попросторнее, чтобы сильно в плечах не жала. Еще я мазь тебе пахучую дам, для вида. Намажешь немного сверху повязки. Аптекой будет пахнуть. Семен тебя трогать лишний раз не станет — ему сейчас не до этого. А настоятель вообще в наши дела пока особо не лезет.

Я достал из своего тайника мазь, ту самую, которой мазал ребра, и переложил ее часть на небольшой глиняный черепок, а потом протянул Кирпичу.

Он взял, осторожно обернул тряпицей и сунул в карман.

— Жрать… — выдавил он, чуть погодя, — очень… хочется.

— Это хорошо, — кивнул я. — Значит, организм еще не сдался. Но есть тебе сейчас надо не помои, а то, что не будет еще больше убивать иммунитет. Попроси у своих кусок нормального хлеба, чуть каши. Сало, если есть. И сейчас я тебе отвар сделаю. Общеукрепляющий. Чтобы быстрее на ноги встал.

Кирпич с подозрением покосился на меня.

— Надеюсь, он будет получше той дряни, которой я зуб полощу?

— Не только получше, но и полезнее, — кивнул я. — Это лекарство пить надо будет, а не выплевывать.

Я взял металлическую кружку, ополоснул ее в чистой воде, а потом начал добавлять туда новые ингредиенты.

Для начала закинул корень лопуха. Он очистит кровь. Затем добавил ивовую кору, которая поможет снять воспаление и боль. Залив все это водой, поставил на огонь и кипятил в течение четверти часа. Потом переставил кружку на дощечку и начал добавлять травы, попутно объясняя их назначение.

— Основа — крапива. Две щепоти сухих листьев. — Я бросил в кружку темно‑зеленое сырье. — Кровь остановит и сил придаст, чтобы ты с ног не валился после операции.

— Да я и… не собирался, — пробормотал Кирпич, но как-то неуверенно.

— Дальше — подорожник, — я нащупал в мешочке ломкие, чуть шершавые листочки. — Щепоть. Поможет тканям быстрее восстанавливаться.

Листья пошуршали, падая в кружку.

— Мята, — добавил я пару высохших побелевших листочков. — Чтобы желудок не вывернуло, и голова меньше трещала.

— Спасибо, утешил, — буркнул Кирпич.

— И, наконец, шиповник, — Я закинул в кружку несколько сухих ягод. — Снимет жар и добавит бодрости.

Травы сразу ожили в эфирном поле — тонкими, почти неощутимыми всплесками. Я приложил к кружке ладонь и чуть подправил этот всплеск, стягивая его в один общий вектор: очищать, укреплять, сушить лишнюю слизь, подталкивать кровь к работе, но не гнать ее в голову.

Кирпич с интересом наблюдал, как я вожу пальцами над кружкой.

— И это все… ты сам придумал? — спросил он, чуть с хрипотцой.

— Это все придумали до меня тысячи таких же смелых экспериментаторов, — ответил я. — Я просто знаю, что с чем дружит, а что с чем дерется. Ты — с пулей подрался. Теперь вот с отваром мирись.

Я дал травам настояться, пока вода не стала мутно‑зеленой, с легким запахом мяты и шиповника. А потом протянул кружку Кирпичу.

— Пей медленно. Маленькими глотками. Если начнет тошнить — остановись, передохни.

Он взял кружку обеими руками, сделал первый глоток и поморщился.

— Горько, — выдавил он.

— Это хорошая горечь, целебная, — кивнул я. — Пей.

Он подчинился. Глоток за глотком втягивал в себя густой травяной отвар, иногда замирая и шумно вдыхая аромат. Несколько раз он слегка прикрывал глаза, похоже, от удовольствия.

Когда кружка опустела, он бережно поставил ее на землю.

— В животе… тепло, — пробурчал он. — И… в голове немного легче стало.

— Так и должно быть, — я забрал кружку, сполоснул остатками теплой воды. — Этот отвар буду готовить тебе дважды в день. Сегодня еще вечером выпьешь. Хотя бы половину кружки. Завтра — после завтрака и перед отбоем. Потом посмотрим по состоянию.

Я задумчиво помолчал, глядя на металлическую кружку в руках. Закопченные стенки, тонкий ободок… Все это было до смешного примитивно. Но во всем этом уже просматривался легкий контур того, что мне было нужно.

Объем. Контроль. Время.

— Одной кружки мало, — вслух произнес я, больше самому себе, чем Кирпичу.

— Мне и одной… вполне хватит, — хмыкнул Кирпич.

— Да я не про тебя, — отмахнулся я. — У меня уже пятеро на постоянном лечении: ты, Мышь, Тим, Костыль и Фроська. Скоро еще подтянутся. Для каждого возиться с плошками и кружками — времени не хватит. Мне нужен котел. Но не кухонный. Туда меня близко никто не подпустит. Нужен свой.

Я перевел взгляд на кружку, потом на Кирпича.

— Скажи… — медленно начал я, — у вас там, снаружи, нигде старых самоваров не завалялось?

Кирпич озадаченно моргнул.

— Чего? — не поверил он. — Самоваров?

— Ну да, — спокойно кивнул я. — Старый, дырявый, побитый, даже без краника — сгодится любой. Главное, чтобы тулово с кувшином целы были, чтобы воду держал и грел более‑менее равномерно.

— Ты еще скажи… — он попытался ухмыльнуться, но вышло криво, — что чаи гонять будешь. Приютский салон для благородных девиц откроешь?

— Была бы возможность — я и салон бы открыл, — хмыкнул я. — Но мне самовар нужен не для чая.

Я поставил пустую кружку на землю, постучал по ней пальцем.

— Смотри. Кружка играет роль маленького котла. Я в ней воду кипячу, отвары делаю. На одного, на двоих. Но если мне надо сделать сразу пятерым — я буду сидеть тут до ночи. А люди болеют не по очереди, так что мне нужно варить впрок. Литра два‑три хотя бы.

Я нарисовал пальцем на глине круг.

— Самовар — это готовый бак. Воды влезает много, греется быстро. Снизу уголь, внутри труба. Воды закинул, травы туда же — и за один раз готов отвар на полприюта. Понимаешь?

Он нахмурился, но кивнул:

— Ну… наверное. Только самовар — штука дорогая. У кого я его украду?

— Воровать не обязательно, — пожал я плечами. — Можно… одолжить.

Он фыркнул:

— Ага. Попросить у купца на пристани: «Почтенный барин, дайте нам самовар на благое дело. Мы сиротам будем лекарства варить. Отдадим, как только Император лечиться придет».

— Не у купца, — терпеливо продолжил я. — У старьевщика. У вас же наверняка есть какой‑нибудь такой в порту. Который берет все, что плохо лежит: ржавые якоря, гнутые подковы, сломанные кастрюли.

В глазах Кирпича мелькнуло понимание.

— А ведь точно! У Крольца, — сказал он. — У Евзика Крольца. У него всякой рухляди — горы.

— Вот, — я кивнул. — Поломанный самовар для него — просто кусок металла. А для меня — лаборатория. Если у него есть что‑то с треснувшим краником, побитой крышкой — самое то. Главное, чтоб бак не тек. Остальное я починю.

Кирпич задумался.

— За просто так он не отдаст, — буркнул он. — Этому жиду медную монету покажи — он за нее тебя самого три раза продаст, стоит только отвернуться.

— Монету, говоришь? — задумчиво пробормотал я.

У меня в голове начал зреть план. Но для его реализации следовало хорошо поработать.

— Ладно, пока черт с ним, с этим самоваром. — махнул я рукой. — Сначала сам встань на ноги. Неделю ты у меня будешь на щадящем режиме, понял? Без приключений, без драк, без беготни. Иначе все насмарку.

Кирпич буркнул в ответ что‑то нечленораздельное, но я чувствовал — внутри он уже прикидывает, как совместить этот мой «щадящий режим» со своим обычным бесшабашным образом жизни.

Однако мне сейчас было уже не до него. То, что я задумал, могло ощутимо поправить мое нищенское положение. И мне уже не терпелось приступить к своему новому проекту.