Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 6

В животе болезненно сжалось — организм напомнил, что за весь день я так ни разу нормально и не поел. Впрочем, в приюте это было невозможно по определению. Да к тому же часть похлебки пошла на лекарство.

Ладно. Хватит на сегодня науки. Даже великий алхимик в теле четырнадцатилетнего мальчишки оставался привязан к очень простым вещам: еда, сон, безопасность.

Я спрятал мазь получше — чуть глубже, под доску, за которой хранились наши запасы золы и трав. Накрыл посудины тряпками, выбрался из закутка, и, пробравшись в спальню, с облегчением завалился на свои нары.

Доски под спиной были жесткими, но теплыми. В соседнем ряду кто‑то всхлипывал во сне, кто‑то сопел. Мышь лежала через два пролета, свернувшись калачиком, и дышала… уже чуть ровнее.

Рядом послышалась непонятная возня. Какой-то мальчишка поспешно уселся на краешек моих нар и воровато огляделся. Тим — подсказала память Лиса. Любитель пожрать снег.

— Ты че там ей дал? — шепотом спросил он. Тим был худой, жилистый, нос острый, глаза — прищуренные, постоянно на чеку. По Лисовым воспоминаниям, один из немногих, кто умел исчезать из-под удара быстрее, чем он прилетал.

— Вот ты-то как раз мне и нужен. Разговор есть, — так же тихо ответил я, поднимаясь на локте.

Он насторожился.

— Че за разговор?

— У тебя горло болит? — без лишних предисловий спросил я

Тим равнодушно хмыкнул.

— Почти всегда, — буркнул он. — С детства началось. Зимой снег ел, летом ледяную воду пил. А че, пить-то хочется. От это гадской воды из бочек блевать тянет.

— Верю, — отозвался я. — Хочешь — попробуем тебя полечить?

Он резко повернул голову, пристально всматриваясь мне в глаза.

— Как Мышь? — в его вопросе прозвучали недоверие, страх и интерес одновременно.

— Типа того, — кивнул я. — Но сначала ты мне кое-что принесешь.

Он усмехнулся.

— Так я и знал. Бесплатный сыр только у Семена под дубинкой.

— Не знаю, как там у Семена, но у меня все иначе. Сделаешь, и я тебя вылечу.

Тим немного подумал, но потом все-таки неуверенно кивнул.

— В общем, слушай внимательно. Завтра, когда пойдешь во двор, тебе нужно найти три вещи. Первое — кусочек угля. Черный, твердый, не шлак. Второе — яичную скорлупу. Из помойного ведра, с кухни, неважно. Третье — старый гвоздь. Ржавый. Справишься?

Тим замер.

— Нафига это тебе? — В его мире все эти предметы имели простое назначение: уголь — в печку, скорлупа — свиньям, гвоздь — в доску или кому-нибудь в ботинок.

— Это для тебя, — тихо ответил я. — И для твоего горла. Если принесешь — сделаю зелье. Не такое мерзкое, как у Мыши. Чуть… — я задумался, — вкуснее.

— Если соврешь — вломлю, — честно предупредил Тим. — По-настоящему. Не как Семен.

— Не вломишь, — уверенно ответил я. — Потому что я не совру.

Он усмехнулся еще раз, а потом исчез так же быстро, как и появился. Я слышал, как он еще долго ворочался на своей койке, переваривая идею, что ржавый гвоздь может быть шагом к здоровому горлу.

Я закрыл глаза.

В уши лезли голоса прошлого: Император, сухой князь Голицын, звон эфирных печатей, гул реактора. С ними вперемешку — сиплый голос Тима, хрип Семена, смешок Кирпича, тихое «в горле легче» от Мыши.

Мир сузился до двух реальностей: той, из которой меня выгнали, и этой, в которой меня еще не приняли.

На стыке этих двух пространств и должен был появиться новый человек по имени Лис.

Я уснул быстро, как это часто бывало после тяжелых дней в лаборатории: рывком, почти с обрывом. Засыпал я с одной ясной мыслью:

Завтра утром ко мне придет Кирпич. И от того, что он унесет из моего закутка — облегчение или ярость, — зависело очень многое.

***

Проснулся я от странного ощущения. Боли в моем теле явно поубавилось. И это было… непривычно.

Поначалу я просто лежал, уставившись в щель на потолке, и перебирал ощущения, как хирург — инструменты.

Голова гудела, но без вчерашнего звонкого эха при каждом движении глаз. Скула ныла тупо, тягуче, но уже не пульсировала. Ребра отзывались болью, но только когда я пытался глубоко вдохнуть. Живот напоминал о себе легким тянущим ощущением, а не раскаленным прутом.

Лекарства работали.

Я осторожно потрогал щеку. Кожа была горячей, но менее распухшей, чем я ожидал. Пальцы встретили шершавый, подсохший слой мази. Я провел по ребрам — там тоже чувствовалась сухая пленка.

Значит, за ночь она не впиталась полностью, но успела сделать свое дело.

Слева кто‑то сопел. Я повернул голову — осторожно, чтобы лишний раз не беспокоить шею.

Мышь спала, уткнувшись носом в колени. Рубаха задралась чуть выше, обнажив бок. На ребрах темнело пятно моей мази. Дышала она заметно свободнее, чем вчера: вдохи были все еще частыми, но уже не такими рваными, без этого мерзкого, сдавленного хрипа на выходе.

Я удовлетворенно улыбнулся.

Первые два объекта наблюдения пока не умирали. Уже успех.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто сюда входил не смотритель приюта, а хозяин рудника.

— На молитву, падаль! — гаркнул Семен. — Шевелись! Все!

Зашуршали тряпки, заскрипели доски. Детские тела поднялись, как одна восставшая масса. Мне тоже пришлось. Я медленно сел, подождал, пока мир перестанет плыть, и только потом встал на ноги. В боку кольнуло. Но не смертельно. Это было важно: у тела начал вырабатываться ресурс.

Семен прошел вдоль коек, глядя, кто хромает, кто задержался, кто дерзит взглядом. Когда он поравнялся со мной, от него пахнуло вчерашним пойлом и холодной злостью. Я опустил глаза, сделал себя меньше, незаметнее.

А внутри холодно отметил: он боится. Совсем чуть-чуть, но боится. Разряд, который я дал ему, был смешной по силе, но бесценный по эффекту: он нарушил его уверенность, что дети — просто мясо.

— Лис, — прошипел он, наклоняясь. — Слышь… еще раз рыпнешься — к настоятелю потащу. Он тебе язык развяжет. Понял?

Я кивнул и покачнулся, как будто едва держусь на ногах. Пусть думает, что запугал. Пусть считает, что страх — единственная причина моего послушания.

Мы вышли в общую комнату. Там было гораздо холоднее, чем в спальне. Воспитанники расположились рядами. На этот раз перед нами стоял не настоятель, а какой-то монах с лицом, на котором давно умерло сочувствие. Он бубнил слова молитвы так, будто читает инструкцию по смазке шарниров.

Я опустился на колени. Они тут же вспыхнули болью. Взгляд — в пол. Руки — сложить, как положено. Снаружи — образцовая покорность. Внутри — работа.

Сегодня, в отсутствие настоятеля, я рискнул просканировать эфир.

Тут же ощутил тонкую вибрацию в воздухе, похожую на плохую настройку резонатора: где-то по периметру висел оберег. Грубый, церковный. Он не защищал детей — он удерживал их. Оберег был прошит вдоль стен, как шов на мешке. Синклитовская лицензия позволяла «духовное удержание» — то есть легальную тюрьму. Охранный контур подпитывался не батареями и не кристаллами, а человеческими эмоциями: молитва, страх, покорность. Чем больше детей смиренно следовали заведенному порядку, тем плотнее становилась сеть.

Умно. Дешево. Подло.

Я не стал ломать сеть — это сразу бы заметили. Я сделал другое: нашел в ней узел, маленький паразитный завиток, куда стекала лишняя энергия. Такие всегда есть в грубой работе. И начал аккуратно, по капле, снимать оттуда эфир на себя.

Не много. Ровно столько, чтобы никто не почувствовал.

Сначала пришла легкая ясность в голове. Потом — тепло в пальцах. Потом — ощущение, что я снова держу в руках инструмент. Не реактор, конечно. Пока только отвертку.

Молитва закончилась. Монах перекрестился, пробормотал «аминь» и ушел, не глядя на нас, как уходят от станка. Семен сразу оживился: он любил ту часть утра, где можно было командовать, толкать, распределять баланду.

— По двое! За столы — а ну, пшли! — гаркнул он. — И чтобы без фокусов!

Баланда пахла капустой и водой, в которой когда-то варили кость. Я получил свою миску. Руки дрожали, но не от страха — от голода и от того, что тело начинало возвращаться в рабочее состояние.

Ел я быстро, на этот раз не оставив ни крошки. Привычка аристократа протестовала, но аристократ умер. Живому же нужно было топливо.

Похлебка отвратительно сочеталась с остаточным вкусом вчерашнего полоскания, но рот перестал ныть при каждом глотке. Лишь один зуб слева внизу, возле коренного, отзывался тупой болью — старой, глубокой, но теперь уже не такой резкой.

— Привет. Ты как? — раздался вдруг сбоку от меня мальчишеский хрипловатый голос.

Я повернул голову и увидел Костыля.

Вживую он выглядел хуже, чем в обрывках памяти: нога действительно была полумертвая, сустав перекошен. Впалые щеки, худосочное тело. Но глаза — не детские. Там была та самая усталость, которая появляется у человека, пережившего слишком много и слишком рано научившегося просчитывать последствия своих поступков.

— Жить буду, — буркнул я в ответ и отвернулся.

Надо было показать, что я не забыл про его должок. Вчера Лис отдувался за двоих. И не пережил издевательств Семена. А Костыль просто переждал бурю на чердаке.

— Ты это… Если че надо… В общем… обращайся, — угрюмо промямлил мой собеседник, ковыряя грязным ногтем лавку.

Я ощутил легкое удовлетворение. Именно этого я и добивался. Чувство вины послужило рычагом. А Костыль — тот, кого можно этим рычагом направить в нужное мне русло.

— Сможешь кое-что достать для меня? — Я повернулся и пристально посмотрел на Костыля.

Тот сразу отвел взгляд.

— Смотря что, — невесело буркнул он.

— Проволока, — сказал я. — Любая. Медная лучше, но на худой конец сгодится и железная. Два маленьких кусочка стекла. Немного воска. И каменный уголек.

Костыль с подозрением прищурился. Но расспрашивать меня поначалу не стал. Просто кивнул и задумчиво пробубнил:

— Проволока есть у печки. Там недавно решетку чинили. Стекло… у окна в коридоре треснутое, можно отковырять. Уголь — в ящике за кухней. Воск — у иконы в общем зале.

— Хорошо, — удовлетворенно ответил я. — Принесешь перед отбоем. Не сейчас. И никому ни слова.

— А зачем? — наконец, не выдержал он.

— Затем, что завтра Семен потащит меня к настоятелю. — Я многозначительно посмотрел на него.

Это была не догадка. Это было знание того, как действуют такие люди: если они один раз испугались, то попытаются вернуть себе власть через публичное наказание. У Семена в голове уже созревал сюжет: «Лиса надо сломать при всех, чтобы навсегда забыл про свои фокусы».

Костыль судорожно сглотнул.

— Настоятель… он может и со свету сжить. Или в психушку отправить. Оттуда еще никто не возвращался.

— Знаю, — ответил я. — Поэтому и хочу подготовиться.

Костыль еще раз нервно кивнул, с трудом поднялся и поковылял к выходу из столовой. Я же на миг прикрыл веки и позволил телу выглядеть уставшим. Это было правдой лишь наполовину, для окружающих — внутри же у меня заработали все доступные шестеренки.

Я снова нырнул вниманием в себя, к печати Феникса. Внутренний архив откликнулся тихим шорохом, как библиотека, где сторож разрешил открыть еще одну книгу.

Мне нужен был не реактор и не машина. Мне нужна была маленькая вещь, которую можно сделать из мусора и которая даст преимущество над взрослым человеком с палкой, а заодно и над лицензированным магом.

Самое простое — искровик. Плевок электричества. Небольшой, но стабильный. Достаточный, чтобы испугать, отвлечь, сорвать печать внушения на долю секунды. А если повезет — сжечь узел в обереге.

Но электричество в мире эфира — лишь частный случай. Важнее другое: направленность. Если я смогу создать микроконтур, который будет брать энергию из той самой церковной сети и отдавать ее мне по требованию… Тогда приют станет моим аккумулятором.

Подлая мысль. Но справедливая. Раз они питаются страхом детей, пусть этот страх начнет работать против них.

Неподалеку послышался крик. Мальчишка, лет семи, совсем еще ребенок, уронил миску. Семен тут же подскочил и ударил его по затылку так, что тот повалился на пол. Он даже заплакать не успел от неожиданности — просто выпучил глаза, пытаясь понять — за что.

Я почувствовал, как в груди поднимается знакомый холод.

Вот это и есть Империя. Не дворцовые шпили и дирижабли. Это — удар по голове ребенка за выскользнувшую из слабых рук миску.

Я подождал, пока Семен отойдет и потеряет к мальчугану всякий интерес. Потом встал. Медленно, чтобы не выглядеть угрозой. Подошел к ребенку и помог ему подняться. Снаружи это выглядело как жест дружбы. Внутри — как проверка.

Когда я коснулся его руки, то на миг уловил в голове обрывок чужих мыслей: «Не злить… не злить… Мама… Где мама…?» И еще — ощущение серой пустоты, как будто в нем уже выскоблили всю надежду.

Значит, чувствительность к мыслям действительно есть. Не сильная, но стабильная. Это мог быть побочный эффект Феникса: моя душа, настраиваясь на новое тело, стала чуть лучше слышать людей. В лаборатории это было бы просто интересным фактом. Здесь — это оружие.

Потом я увидел Мышь. Она задержалась у кухарки, поэтому сейчас быстро впихивала в себя скудный завтрак.

Я присел рядом и окинул ее внимательным взглядом.

— Ну? — шепнул я. — Как ночь пережила?

— Кашляла, — честно ответила она. — Но… меньше. И не так… — она пошевелила пальцами у горла, подбирая слово, — не так рвано. Будто бы из груди меньше дергает.

— Мокрота выходила? — спросил я.

— Что? — не поняла она.

— Слизь, — уточнил я. — Плевалась?

— А, — она поморщилась. — Плевалась. Фрося меня в угол прогнала, сказала, чтоб не харкалась рядом с котлом. Но… — в ее голосе мелькнула робкая гордость, — из меня столько дряни вышло. Я думала, захлебнусь. А потом сразу как‑то… легче стало.

Хороший признак. Организм начал выкидывать то, что годами копил в легких. Главное — не загнать туда новую заразу.

— Вечером повторим, — сказал я. — И мазь — тоже. Пока есть.

Она кивнула и вдруг тихо добавила:

— Спасибо.

Слово прозвучало так непривычно в этом помещении, что я чуть язык не прикусил.

— Не спеши, — буркнул я. — Благодарить будешь, когда зиму переживешь.

Она невесело усмехнулась и уткнулась обратно в миску.

В этот момент воздух над нашим столом словно бы загустел, как перед грозой. Тень упала поперек моих рук.

Я поднял взгляд.

Кирпич.

Сегодня он выглядел хуже, чем обычно. Лицо, и без того кирпично‑красное, теперь имело четкую асимметрию: левая щека распухла так, что глаз чуть сузился. Под ним — желтоватый полукруг старого синяка. Губу справа он прикусил до крови — видно, ночью пытался заглушить боль.

Запах подтвердил мои выводы. Даже сквозь общий аромат капустной похлебки я уловил знакомую, сладковато‑гнилостную ноту: воспаленная десна, возможно, гной под корнем.

Он оперся кулаком о стол, наклонился ко мне так, чтобы его шестерки, болтавшиеся чуть позади, видели только спину.

— Ну? — прохрипел он. — Готов?

Я отставил миску.

— Готов, — так же тихо ответил я. — Но не здесь. Хочешь, чтобы все видели, как ты корчишься от полоскания?

Глаза у него опасно сузились, но не от злости — от укола гордости.

— Где? — отрывисто спросил он.

— Там же, где и вчера, — ответил я. — Через полчаса. Один. Шестерок своих либо отправь прогуляться, либо возьми только одного, если боишься.

— Я никого не боюсь, — автоматически рыкнул он.

— Тогда никого не бери, — пожал плечами я. — Решать тебе.

Мы секунду мерялись взглядами. Гордый бык и хромой пес. Точнее — самодовольный бугай и бывший придворный магистр-алхимик, запертый в щенячьем теле.

Кирпич злобно дернул подбородком.

— Жди, — отрывисто бросил он и ушел.

Жгут и Шнурок мелькнули за его плечами, переглянулись, но ничего не сказали. В их глазах я прочитал простую юношескую арифметику: если я сейчас не помогу их вожаку, им будет на ком выместить злость. Если помогу — у них в компании заведется ценный знахарь.