Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 17. Интерлюдия. Кирпич.

Пустырь за Апраксиным двором начинался сразу после тесных рядов перекошенных торговых лотков. Здесь кончались крики зазывал, звон медяков и ругань торговцев, и начиналась иная, заброшенная, глухая территория: битый кирпич под ногами, ржавые железяки, обломки ящиков и черные пятна старых костров. Воздух в этом месте был плотный, тяжелый, пах гарью, дегтем и чуть сладковатой сыростью гниющего мусора. В вечернем сумраке редкими сполохами проглядывали далекие огоньки — костерки босяков, жмущихся ближе к стенам складов. Где-то слева выла собака — протяжно, надсадно, будто ей было дело до всех человеческих бед разом.

Кирпич шел уверенным неспешным шагом. Носки стоптанных сапог цепляли щебенку. Не глядя под ноги, он привычно лавировал между кучами мусора. Кирпич знал эту дорогу так же хорошо, как и воровской ход между спальней и кухней Никодимовской ямы. Короткая тропка через пустырь экономила добрую четверть часа пути. А сэкономленное время — это или лишняя миска похлебки от Фроси, или пара медяков от подвернувшихся под руку идиотов, или же возможность еще раз заглянуть в порт к знакомым.

Тело под поношенной рубахой ныло от усталости. День выдался тяжелым: порт, драка у трактира, мелкая работенка для одного знакомого грузчика, который любил, чтобы кто-то ловкий и верткий «следил» за чужими кошельками. По итогу в конце дня пара медяков перекочевала в карман Кирпича. Немного. Но лучше, чем ничего.

Он думал о «яме», о том, что Семен скорее всего опять нашел повод кого-то избить «для порядка», и о Лисе — тощем пацане со странным, недетским взглядом. Его зубное полоскание и вправду сотворило невозможное: боли прошли буквально через пару дней. Хороший ресурс, этот Лис. Надо держать его поближе к себе.

Внезапно слева, за рухнувшей стеной старого сарая, хрустнул гравий, и кто-то выругался сиплым шепотом. Кирпич машинально остановился, шаг сменился мягкой, кошачьей поступью. Он уже знал: ночью в такие моменты лучше становиться тенью.

Сначала он услышал дыхание — рваное, свистящее, будто человек вот-вот захлебнется собственной кровью. Потом — быстрые, сбивчивые шаги, в которых не было ни устойчивости, ни силы. Из-за обвалившегося угла сарая вывалился какой-то человек, и, смешно раскинув руки, рухнул прямо на обломки кирпича, подняв облако красной пыли.

Кирпич дернулся было назад, но в этот момент фигура на земле шевельнулась и попыталась приподняться на локтях. В тусклом сумеречном свете он увидел худое лицо с очками на нитке. Они сильно сбились набок, одно стекло треснуло. На Кирпича уставились большие, темные и до зуда заумные глаза. Он их сразу узнал.

— Книжник? — вырвалось у него.

Васька-Книжник поднял голову. На его щеках виднелись темные подтеки — то ли сажа, то ли кровь — не разобрать. Рубаха, покрытая бордовыми расползающимися пятнами, прилипла к телу. Левая штанина разодрана, под ней проглядывало испачканное чем-то темным бедро.

— Кирпич… — Васькины губы тронула кривая, почти радостная улыбка. — Тебя сам черт послал…

В одной руке Васька судорожно сжимал цилиндр — металлический, тускло отсвечивающий латунью. Он был примерно с ладонь длиной и толщиной в два пальца. Крышка у цилиндра была свинцовая, залитая чем-то черным для герметичности. Никаких узоров, никаких печатей — только тонкие насечки у основания.

— Ты что, — буркнул Кирпич, подходя ближе, — на кого нарвался-то, Вась?

Васька попытался иронично усмехнуться, но у него изо рта вырвался только влажный хрип.

— На прогресс, — просипел он и вдруг резко и судорожно протянул цилиндр вперед. — Возьми.

Кирпич даже руки назад отдернул.

— Ты сдурел? Я тебе что, банковский сейф? — слова прозвучали привычно грубо, по-уличному. Но взгляд Кирпича невольно зацепился за цилиндр. Вещь была неправильная. От нее так и смердело опасностью.

— Возьми, — повторил Васька. В его голосе не было ни просьбы, ни слабости. Там звучала жесткая, фанатичная уверенность, которой обычно наполнены речи уличных проповедников да некоторых особо упертых чиновников. — Спрячь. Слышишь? Спрячь. Не в порту. Не у барыг. У тебя есть норы… Ты же видишь… я не смогу…

Где-то в глубине пустыря глухо ухнуло — возможно, дверь захлопнули, возможно, кто-то споткнулся. Но в этом звуке было что-то такое, от чего по спине побежали мурашки. Васька дернулся, словно от удара.

— Это за мной, — выдохнул он и судорожно схватил Кирпича за рукав. — Двое… не наши. Чистильщики. Один высокий, в фетровой шляпе… Другой… говорит так, словно ржавым ножом по стеклу скребет… Они уже близко. Они не должны…

Он запнулся, глаза на мгновение закатились. Кирпич, сам не понимая зачем, опустился на корточки.

— Какие еще чистильщики? — прошипел он. — Что ты натворил, Васька?

— Ничего… хорошего, — на тонких губах вспыхнула мимолетная усмешка. — Это не просто цилиндр, Кирпич. Это знание. Очень важное. Понимаешь? Если его получат наши — мы сможем забрать у аристо немного их магии. Если доберутся они… — Васька сглотнул, в горле у него булькнуло. — Тогда… все будет, как раньше. Ничего не изменится. Мы так и будем жить в грязи и нищете.

Он говорил странные слова, не до конца понятные уличному пацану. Но одно Кирпич знал наверняка: за эту штуку уже пролилась кровь. Много крови — судя по крупным бордовым разводам на рубахе Книжника.

Шаги зазвучали отчетливее. Тяжелые, но выверенные, без суеты. Это были люди, которые не боятся ходить ночью по таким местам. Брызнул огонь — кто-то прикурил или чиркнул кресалом — на мгновение выхватив силуэт: высокий, в плаще, с шляпой, поля которой закрывали верхнюю половину лица.

Второй шел чуть позади. Ни шляпы, ни плаща — короткий, плотно сбитый, в темном сюртуке, плотно обтягивающем плечи. На ремне — что-то тяжелое, отливающее металлом. Шаг у второго был мягкий, почти бесшумный, но каждый раз, когда его нога опускалась на землю, Кирпич почему-то вспоминал, как в детстве видел мясника, который бил тушу свиньи короткими, точными ударами кулаков: не размахиваясь, почти лениво, но так, что кости хрустели.

— Здесь, — негромко произнес высокий. Голос его был глухой, почти усталый, как у человека, выполняющего рутинную, давно опостылевшую работу.

Он остановился, вглядываясь в темноту. Пламя сигары, зажатой между пальцами, высветило на мгновение тонкое, почти аристократическое лицо: бледное, с узкими губами и чуть надменной складкой у переносицы. Глаза — тусклые, серые, как промокшая зола. Такие глаза бывают у тех, кто умеет долго ждать.

— Кровь, — отозвался тот, что пониже. Выговор у него был сиплый, шершавый, точно он всю жизнь полоскал горло дешевым портовым спиртом. — Вон, смотри. Тянется к сараю.

Кирпич почувствовал, как у него моментально похолодели пальцы рук. Он стоял на корточках рядом с Васькой, и казалось, даже гравий под его ногами предательски задрожал.

— Слушай, Вась, — прошептал он, едва шевеля губами. — Если я сейчас это возьму, они за мной придут. Мне оно надо?

— Они и так за тобой придут, — еле слышно ответил Книжник. — Рано или поздно. А если не они, то кто-то другой. Ты уже покойник. Эти аристо списали тебя еще до твоего рождения. Всех нас. Мы для них просто грязь под ногами.

Он закашлялся, и изо рта у него вытекла темная струйка, блеснувшая при слабом свете.

— Ты умеешь прятать, — выдавил Васька, задыхаясь. — И умеешь выживать. Я — нет. Возьми. Спрячь. Отнесешь… в мою книжную лавку, спросишь там Инженера. Но не сразу. Потом. Когда все уляжется.

Шаги приближались. Высокий с шляпой уже свернул к сараю, обходя его с противоположной стороны. Низкий — шел прямо по следу крови.

Кирпич ругнулся про себя так грязно, как не ругался уже давно. Ладонь сама потянулась вперед, пальцы сомкнулись на тусклом металле. Цилиндр оказался легким, словно внутри ничего не было. Поверхность у него была гладкой и неожиданно теплой. То ли от Васькиной крови, то ли от чего-то еще.

— Если из-за тебя мне башку отвинтят… — пробормотал Кирпич, пряча цилиндр за ремень под полой рубахи. — Я тебя на том свете найду, понял?

Васька попытался снова улыбнуться, но на этот раз лицо его лишь судорожно дернулось.

— Не найдешь, — прошелестел он. — Я… вроде как… в рай собрался.

Он попытался подняться, но руки уже не держали. Тело вдруг обмякло, голова бессильно свесилась на бок. Очки с погребальным звоном упали на кирпичную крошку.

— Вась… — одними губами прошептал Кирпич.

Ответом ему была тишина.

— Эй! — голос длинного резанул пустырь, как удар плетью. — Вылезай, пацан. Мы тебя не тронем. Просто отдай нам ту блестящую вещицу, и мы уйдем…

Слова были сказаны ровно, почти ласково, но в них было что-то, от чего у Кирпича вспотели ладони. Этот тон он уже слышал раньше — от продажного городового, который лицемерно улыбался какой-то мещанке, пока у нее из кармана вытаскивали последние медяки.

Кирпич понимал, что еще несколько секунд, и его заметят. С одной стороны сарая уже появился длинный тип в фетровой шляпе. По другую сторону легкие шаги звучали совсем близко. Убегать по открытому пустырю — значит подставить под удар спину. Спрятаться за скудной кучей мусора — лишь отсрочить момент, когда тебя вытащат наружу, как крысу из-под бочки.

И тогда он сделал то, что умел лучше всего: воспользовался первым, подвернувшимся под руку предметом.

Под пальцами у него лежал — как подаренный судьбой — приличного размера булыжник. Кирпич придвинулся чуть ближе к Васькиному телу, оперся на одно колено, а другой ногой приготовился к рывку.

Высокий остановился шагах в пятнадцати. Сигара в его зубах бросала на лицо странные тени. Он нагнулся, разглядывая следы крови.

— Где-то здесь, — тихо произнес он. — Дальше он не ушел. Ах, мальчик, мальчик… ну зачем тебе это?

— Хватит болтовни, — проворчал сиплый голос второго. — Нам платят за кровь, а не за слова. Где он?

Небольшой фрагмент кирпичной стены, скрывавшей Кирпича от преследователей Книжника, показался ему в этот миг почти прозрачным.

Он вдохнул, подобрался и, не тратя время на дальнейшие раздумья и сомнения, метнул булыжник — не в людей, а чуть в сторону, в кучу старых подгнивших бревен, валявшихся метрах в десяти от сарая. Камень с глухим стуком ударил по дереву, оно отозвалось гулом, который разнесся над притихшим пустырем.

— Там! — рявкнул низкий, и оба одновременно дернулись в сторону звука.

В тот же миг Кирпич выпрямился, словно пружина, и бросился в противоположную сторону. Сапоги скользнули по крошке, но он удержался, перелетел через кучу щебня, и низко пригнувшись, рванул прочь.

— Стоять! — голос длинного хлестнул по спине.

Время словно замедлилось. Кирпичу на миг показалось, что он слышит, как шершаво хрипит сиплый, как шуршит его плащ, как кто-то вскидывает пистоль, и там, внутри, в пустоте ствола, корчится, сгорая, порох.

Он нырнул в сторону, но поздно.

Выстрел. Взрывной хлопок. Вспышка.

Пуля ударила в плечо, как горячий увесистый кулак, чиркнув по плоти и выдрав добротный кусок мяса. Мир на миг вспыхнул белым. Ноги отказалась слушаться. Казалось, плечо оторвали и бросили куда-то в кусты.

Кирпич взвыл — коротко, хрипло, почти по-звериному, — и, вопреки логике, не упал, а еще сильнее рванул вперед. Адреналин, уличный инстинкт, годы драк — все взорвалось в нем, вытеснив боль.

— Ерш твою… — проревел сиплый. — Живучий, падла!

— За ним! — крикнул длинный.

Кирпич прекрасно понимал, что пистолет больше не выстрелит. Времени на перезарядку у преследователей не было. А значит шанс уйти еще есть.

Подгоняемый жгучей жаждой жизни, Кирпич нырнул в заросли бурьяна, который рос по краям пустыря, недалеко от кирпичной ограды. Стебли хлестали по лицу, царапали, рвали кожу, но он не обращал на это внимания. Под сапогами чавкала грязь, где-то рядом испуганно завизжала крыса. Плечо горело, как будто туда залили кипяток. По руке растекалось что-то липкое и теплое.

Кирпич не думал. Он просто считал. До ограды — шагов пятнадцать. Потом пролом, через который он пролезал уже десятки раз. За ним — лабиринт дворов и подворотен. А там он уже будет, как дома, на своей территории, где ему знаком каждый выступ, каждая щель.

— Налево! — крикнул кто-то за спиной.

— Вперед смотри! — отозвался другой. — К стене прет, крысеныш.

Кирпич в ответ лишь стиснул зубы. Подошвы поскользнулись на влажном камне, он ударился плечом — тем самым, раненым — о торчащий обломок кирпичной кладки. В глазах на миг потемнело, мир поплыл. Но рука сама нашла знакомую щель в стене — там, где когда-то вывалился большой кусок, образовав лаз, почти не заметный снаружи.

Кирпич просунул голову, потом втолкал туда свое здоровое плечо, за ним — раненое. Боль вгрызлась в руку, как бешеный цепной пес. Цилиндр больно впился в кожу под рубахой. На секунду Кирпич засомневался, что сможет выбраться наружу. Но улица не терпит сомнений. Он до хруста сжал зубы, втянул живот и, грязно выругавшись про себя, протиснулся-таки сквозь узкую щель.

За спиной что-то со свистом рассекло воздух — нож или кирпич — и с глухим стуком ударилось о стену.

— Чертов недоносок! — раздался сиплый голос. — Ушел!

— Кровь. Он ранен, — спокойно констатировал длинный. — Далеко не уйдет.

Кирпич не дослушал. Он вывалился наружу — в узкий, вонючий проход между двумя складами, где пахло гнилым деревом и застоявшейся водой. Это был привычный для него запах улицы, а сейчас еще и запах свободы.

Кирпич хмуро ухмыльнулся. Сдержанно, одними губами. Спасен! А все потому, что давно научился превращать боль в злость. Злость — в движение. Движение — в спасение.

— Пошли вы… — хрипло процедил он сквозь зубы, не до конца понимая, кому это адресовано — преследователям, Ваське, судьбе или самому себе.

А потом двинулся дальше, вглубь дворов.

Он уже не бежал. Экономил силы. Каждое движение отдавалось дикой пульсацией в плече. Пытаясь восстановить дыхание, он перешел на быстрый, рваный шаг. Влажная ткань рубахи прилипла к коже. Он чувствовал, как тянет и саднит каждый миллиметр раненной плоти. Но при этом отчетливо понимал: это еще не самое худшее. Пробитая грудь или живот — вот там почти верный конец. А так… И не через такое приходилось проходить.

Он шел знакомыми тропами, не светясь под фонарями: через задний двор пекарни, где пахло вчерашним хлебом и мышиной мочой; мимо склада, у ворот которого дремал пьяный сторож; через заросший крапивой пустырь, который вел уже в знакомый район, ближе к приюту.

Только один раз он остановился. Но не просто так. Надо было закончить начатое.

У кирпичной ограды, в месте, где когда-то разбили одну плиту и потом кое-как заделали, оставалась незаметная снаружи ниша. Кирпич, нащупывая ее в темноте, ободрал пальцы до крови, но все-таки нашел. Кусок раствора, казавшийся монолитным, на деле поддавался, если посильнее надавить. И через четверть минуты чертов цилиндр скрылся в тайнике. Ограда безропотно приняла в себя кровавую тайну.

После этого Кирпич позволил себе несколько мгновений отдыха. Прижавшись спиной к влажной стене, он глубоко вдохнул. Воздух ударил в легкие, голова на миг пошла кругом. Плечо горело, каждый удар сердца отдавался молотом в ране.

Где-то далеко над головой, протяжно завыл гудок патрульного дирижабля. За высоким забором громко забрехала собака. Город продолжал жить своей обычной жизнью. Ему не было никакого дела до того, что на темном и загаженном пустыре за Апраксиным двором, среди куч мусора и обломков кирпичей, лежит мертвый Васька-Книжник. А над ним нависают двое, которые точно знают, что где-то там, в бесконечных лабиринтах бедных окраин скрывается свидетель их мерзкого преступления.