Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 14

После ужина двор Никодимовской ямы гудел, как воронье гнездовье. Детвора носилась, толкалась, дралась за корку хлеба. Семен, зевая, вышагивал у входа и лениво помахивал палкой.

Я стоял в тени у косяка, опершись плечом о стену, и не обращал внимания на царящую вокруг суету. Меня интересовал только амбар в дальнем конце двора. Серое бревенчатое пятно, прижавшееся к глухой каменной стене, сейчас было для меня важнее любых императорских дворцов.

— Ну что, Лис? — тихо спросил Костыль, подволакивая больную ногу. — Идем в нору? — Именно так с недавнего времени он стал называть наш закуток за дровяным сараем.

Рядом жалась Мышь, суетливо теребя кончики сальных волос. Возле нее Тим с аппетитом жевал припрятанный с ужина кусок хлеба.

— Идем, — коротко ответил я. — Только сегодня мы там долго не задержимся. Глянем лишь, как работает чудо техники.

Оттолкнувшись от стены, я двинулся через двор неспешным, почти ленивым шагом — так ходят те, на кого никто не обращает внимания. Моя троица, как хвост, потянулась следом.

Я подмечал каждую деталь. Как дети облепили лавку у кухни, как они снуют по двору, и как непривычно пусто возле старого амбара.

Двое пацанов, играющих в догонялки, почти добежали до покосившегося строения и, как по команде, сбавили шаг. Один поморщился, поежился и провел рукавом по шее, словно его вдруг продрало холодом. Второй замер, растерянно оглянулся, и, судя по ошалелому виду, тут же забыл, зачем сюда прибежал.

— Да ну его, — пробормотал первый. — Там… гадко как-то.

— Как у Семена в каморке, — хмыкнул второй и поспешно двинулся обратно.

Они ушли, будто их за ниточку потянули. А в следующий миг какая-то девчонка, дойдя до конца двора, тоже внезапно поморщилась, судорожно дернулась и, втянув голову в плечи, обошла амбар широкой дугой.

Мышь, тенью следовавшая за мной, затаила дыхание. А Тим даже хлеб перестал жевать. Костыль лишь скривился и нервно почесал грудь под рубахой.

— Это… оно? — шепотом спросила Мышь, когда мы остановились возле дровяного сарая. Отсюда амбар, покосившийся и безмолвный, лежал перед нами как на ладони.

— Оно, — улыбнулся я краешком губ. — Сфера, которую я вчера сделал. Тихий Колокол. Не звенит, не сияет, но люди все равно его обходят. Как мыши, почуявшие кота.

Я указал взглядом на Семена, который неспешно брел через двор. Дважды, абсолютно машинально, он сворачивал в сторону, лишь бы не пересечь незримую черту, ведущую к амбару. На его обветренной физиономии каждый раз мелькало одно и то же выражение — смутное недовольство, легкая брезгливость человека, учуявшего дурной запах, но не понимающего, где его источник.

— Видите? — негромко произнес я. — Там для всех — «гадко». Там мысли путаются, а ноги сами несут прочь. Но для нас…

Я сунул руку в карман рубахи. Пальцы нащупали прохладный металл, шероховатый и живой. Знакомое прикосновение. Мое творение. Моя воля, обретшая форму.

— Для нас — это убежище.

Я раскрыл ладонь. Там лежали три колечка из темной, почти черной меди. Рассеянный свет хмурого неба скользил по их матовой поверхности, не находя отблеска, не цепляясь за грани. Но для того, кто умел видеть, они были вполне годными артефактами. Медь легла не просто так. Она застыла витками, сплетаясь в крошечные, едва различимые руны, в орнамент, что жил внутри металла, как прожилки в старом листе.

— Дешевые цацки? — недоверчиво хмыкнул Тим. — У Фроси стащил?

— Если б я был настолько тупым, чтобы украсть их у Фроси, — спокойно ответил я, — меня бы Семен сейчас за ухо по всему двору таскал. Нет. Эти штуки гораздо полезнее того, что можно стащить у кухарки.

Я взял одно кольцо двумя пальцами, перевернул, показывая внутреннюю грань. Там, под видом неровных царапин, скрывалась руническая схема, карта доступа, написанная на языке тишины.

— Это ключ. Пропуск внутрь Колокола. Без него тошнит, тянет прочь, голова идет кругом. Но вот с ним Колокол перестает вас отталкивать. Начинает считать за своих.

— А… откуда он знает, что мы свои? — Костыль вытянул свою воронью шею, его острый взгляд впился в кольцо.

— Я ему сказал, — усмехнувшись, ответил я. — Именно для этого я вчера и вплел в него свои волосы. Колокол слушается своего создателя. И я ему сказал, что вы мои люди. Все очень просто.

Если, конечно, не вдаваться в теорию резонансных контуров и поведенческих матриц, — иронично подумал я.

— Только это не игрушка, — серьезным тоном произнес я, еще раз демонстрируя кольцо. — Кто его потеряет, тот в зону Колокола не войдет. Понятно?

— Ага, — сразу отозвался Тим.

Мышь лишь молча кивнула, глядя на кольца так, будто им цены нет. А вот Костыль продолжал смотреть на неказистые медные кругляшки с явным недоверием. Я пристально взглянул на него и вопросительно поднял бровь.

— Да понял я, понял, — тут же раздраженно буркнул он.

— Что ж, — я протянул каждому по кольцу. — Надевайте. Прямо сейчас.

Мышь, затаив дыхание, надела кольцо на тонкий средний палец. Оно пришлось впору, будто было сделано именно для нее. Тим с привычной грубоватой небрежностью натянул его на указательный, покрутил и удовлетворенно хмыкнул. Костыль, морщась и угрюмо бормоча, пытался протолкнуть его через узловатый сустав безымянного пальца, пока не сообразил надеть на мизинец.

В воздухе едва заметно дрогнуло. Я почувствовал это отчетливее всех: Колокол, спрятанный в щели между досками амбара, на миг прислушался, словно ощупывая новых носителей моей печати. И, признав, отступил, впуская под купол. Сработало.

Мышь вздрогнула.

— Оно… щекочет, — прошептала она, глядя на кольцо. — Как будто мурашки по коже бегают.

— А у меня в ухе звякнуло, — Тим усиленно подергал за мочку.

— Это хорошо, — я удовлетворенно кивнул. — Значит, связь есть. Теперь проверим.

Я направился прямо к амбару. Не петляя, как остальные, а словно к себе домой. Мышь сглотнула и поплелась следом. Тим нервно поерзал, глядя то на амбар, то на кольцо, затем тоже зашагал вперед. Последним зашевелился Костыль. Скептически поджав губы, он хромой походкой поспешил за нами.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее накатывали странные ощущения. Смех, ругань, привычный приютский шум — за несколько шагов до амбара все это вдруг начало отдаляться. Звуки стали глуше, плотнее, воздух налился свинцовой тяжестью, словно перед грозой.

Мышь невольно схватила меня за рукав.

— Спокойно, — тихо произнес я. — Дыши. Смотри только на меня, а не на амбар.

Я подходил все ближе. В ушах у меня слабо зазвенело. Это была необходимая плата за двойную привязку к Колоколу: я был одновременно и создателем, и носителем управляющего контура. Но, несмотря на легкий дискомфорт, поле узнавало своих и не давило. Мой план работал.

Через пару секунд мы уже были внутри.

— Вот мы и на месте, — тихо произнес я. — Добро пожаловать в Сердце.

За амбаром мир менялся. Двор обрывался, словно его ножом отрезали. Слева упирался в небо серый деревянный забор, справа — почерневшие доски амбара. Между ними — просторная полоса земли, отгороженная от внешнего мира стеной крапивы и репейника. Вокруг пахло сыростью, мышами и подгнившей соломой.

Где-то в глубине, за досками, тихо, почти неслышно, вибрировал Тихий Колокол. Я чувствовал его, как зуб, на который надели серебряную коронку: легкое, чужеродное присутствие где-то на краю осознания.

— Сюда редко кто ходит, а теперь вообще… — пробормотал Тим, оглядывая сомкнувшиеся за нами заросли. — Тут Семен разок пацана с махоркой застал, так тот от страха через стену сиганул, всю рожу себе ободрал. С тех пор… ну его.

— Тем лучше для нас, — довольно произнес я, оглядываясь по сторонам.

В глубине, у самой стены, между нижним венцом амбара и землей виднелось небольшое углубление, заросшее сорняками. Чуть в стороне угадывался замаскированный проем потайного лаза, ведущего на «большую землю».

Широко расставив руки, я торжественно провозгласил:

— Здесь будет наша лаборатория.

Последнее слово прозвучало тут, за амбаром, почти кощунственно. Как будто я учредил тронный зал посреди навозной кучи.

— Ла-бо-ра-то-рия, — повторил Тим, смакуя каждый слог. — Это типа, как у чародеев — с колбами и рунами?

— Пока что без колб и всего остального, — усмехнулся я. — Но принцип тот же. Здесь мы будем готовить то, что требуется лично нам. А также то, что можно продавать другим.

Я подошел к стене амбара и приложил ладонь к потеплевшим от излучаемого эфира доскам — там, внутри, пряталась моя фрактальная сфера.

— Колокол уже работает. Никто не посмеет сюда сунуться. Даже если увидит кого-то из нас входящим.

Мышь осторожно выглянула за угол. Со двора это место действительно почти не просматривалось — амбар закрывал большую часть обзора, остальное довершала стена сорняков. Детвора продолжала свой хаотичный вечерний моцион, Фрося тащила ведро с мусором, Семен ругался на какого-то мальчишку… и никто из них даже не взглянул в нашу сторону.

— Значит, мы тут в безопасности? — еле слышно спросила Мышь.

— Безопасность — понятие относительное, — ответил я. — Но здесь нас будет гораздо труднее достать. А это уже довольно весомое преимущество.

Я отошел от стены и отряхнул ладони.

— Ладно. Переходим ко второму этапу. Мы решили проблему места. Теперь надо решить, на чем зарабатывать.

— Ты же говорил — лекарства… — напомнил Костыль.

— Лекарства — это, конечно, хорошо. Ими тоже можно успешно приторговывать. Но суть в том, что болеют не все и не всегда, — я покачал головой и сделал небольшую паузу. — А вот вши… вши есть у каждого. Во всяком случае здесь.

При этих словах все трое моих спутников синхронно почесались. Даже Мышь, которая старалась держаться в рамках приличия, не выдержала и поцарапала шею под воротом.

— Вот, — удовлетворенно резюмировал я. — Что и требовалось доказать.

Я сел на корточки и начертил на земле грубый круг.

— Смотрите. Приют — это, как большая, грязная бочка. Вшей — как грязи, — я наставил точек внутри круга. — Они ползут от одного к другому. Спать становится невозможно, все чешется. До крови, до мяса. Вонь, язвы, лихорадка. Смертность растет, надзиратели свирепеют… короче, всем очень хреново.

— И что? — хмуро спросил Тим. — Вшей, как ни дави, они все равно откуда-то лезут.

— Потому что вы давите не так, как надо, — спокойно ответил я. — Они прячутся в одежде, в соломе, между половицами. Их надо давить системно. И извлекать из этого выгоду.

Я начертил в стороне маленький кружок и обвел его.

— Мы сделаем мыло.

— Мыло? — с сомнением переспросил Костыль. — Такое же, как у господ, беленькое?

— Не беленькое, — усмехнулся я. — Наше будет серое. Не благоухающее лимонами, а отдающее травой и полынью. Но работать будет в разы лучше. Оно не просто смоет грязь. Оно сожрет паразитов. Растворит их, как кислота. А запахом будет отпугивать новых.

Глаза Мыши расширились.

— Чтобы… совсем? Чтобы вообще не чесаться?

— Не сразу, — честно ответил я. — Но если мыть голову и тело регулярно — да. Постепенно паразитов станет меньше. Намного. А потом они и вовсе исчезнут.

Я видел, как в глазах друзей загорается понимание. Похоже, они вспомнили о ночах, когда от зуда хотелось выть, о том, как настоятель и послушники наказывали за почесанные до крови места, считая это признаком лености.

— Но самое интересное, — я поднял палец, — не в этом. Мыло — это товар. Его можно хранить, дозировать, менять на еду, вещи, услуги. Продавать, в конце концов. Деньги мы здесь печатать не можем, зато способны сделать нечто похожее: создать то, что людям требуется каждый день. И держать это под контролем.

Я ткнул пальцем в землю, рисуя второе, маленькое, кольцо в середине общей окружности приюта.

— Это первый круг — мы сами и те, кто к нам напрямую привязан: вы, я, Кирпич. Вы спросите: почему он? Да потому что сейчас Кирпич держит за горло добрую половину приюта. Если он поймет, что с нами его цепные псы будут чесаться меньше, а в карманах заведутся звонкие монеты, то будет защищать нас не по доброте душевной, а из-за выгоды. Это надежнее любых договоров.

— А если он покажет кулак и просто заберет себе наш товар? — хмуро бросил Тим.

— Не покажет. Точнее, он, конечно, может… — спокойно ответил я. — Но с недавних пор у нас с ним есть общая тайна, которая может сильно подпортить ему жизнь. Но самое главное даже не в этом, а в том, что он тоже человек, которого жрут вши, микробы и… шальные пули. Теперь он зависит от меня. Со мной его шансы на выживание резко возросли. И он это прекрасно понимает.

Я многозначительно оглядел собравшихся, а потом начертил вокруг первой вторую окружность.

— Второй круг — все остальные приютские, а также Фрося и прочие взрослые, у кого есть доступ к ресурсам. Им мыло нужно не только против чесотки, но и чтобы у проверяющих было меньше вопросов. Прачке удобно, когда у детей вши не скачут, а белье живет дольше. Фросе приятно, когда от рук не воняет жиром и прелой капустой. Да и мыло наше будет гораздо дешевле того, что продают в городе.

— А настоятель? — осторожно вставила Мышь.

Я хмуро усмехнулся.

— Настоятель — особая статья. Ему мы ничего не продаем. Мы ему поднимаем статистику. Меньше гниющих голов — значит, меньше смертей, меньше жалоб, красивее цифры в отчетах. Он даже не поймет, что дело в мыле. Решит, что это его молитвы помогают. Пусть. Главное — он будет доволен. Довольный настоятель — это меньше проверок, меньше криков, больше свободы.

И, наконец, я начертил третью окружность, заключившую в себя не только предыдущие две, но и весь приют:

— А вот и третий круг, — довольно произнес я, — это уже наш будущий рынок. Порт, ночлежки, рабочие слободы. Там грязь по колено, вши по пояс. Но там водятся не только паразиты, но еще и деньги. А самое главное — там шастает Кирпич со своими прихвостнями. Мы даем ему партию мыла. Он проносит ее наружу и меняет на мелочь, на еду, на тряпье, на железки. Часть отдает нам, часть оставляет себе, в качестве платы за услуги. По итогу все остаются довольны.

— Деньги? Настоящие? — Костыль нервно облизнул пересохшие губы.

— Настоящие, — уверенно кивнул я. — Монеты, а не простое «спасибо» … Может, даже не только медяки, если хороший клиент подвернется. А на деньги можно купить не только хлеб, но и инструменты. Тигли, реторты, реагенты… все, что нужно, чтобы перестать возиться в грязи с одной железной кружкой и начать делать что-то серьезное.

Тим широко распахнул глаза:

— Так это… мы… типа, как купцы будем? Только… тайные?

— Можно и так сказать, — хмыкнул я. — Подпольная гильдия «Никодимовская яма». Звучит неплохо.

Я на секунду замолчал, задумчиво прислушиваясь к себе. Где-то глубоко, под слоем уличной грязи, шевельнулся прежний Константин Радомирский, человек, который когда-то презентовал великие изобретения в богато украшенных залах министерств. Мне вдруг стало одновременно и смешно, и горько. Так низко пасть: от кристаллоэфирных батарей до обычного мыла от вшей. Но, несмотря на это, я хорошо понимал — любая империя начинается с чего-то, что нужно людям не меньше, чем воздух. Свет, тепло, пища… или возможность не расчесывать себя до мяса.