Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 4

Оттерев кровь с губ тыльной стороной ладони, я выжидательно посмотрел на Кирпича.

— Завтра, — повторил он, как приговор. — Чтобы лекарство было.

— Сказал же, — я уверенно кивнул, — будет.

Он гневно сплюнул в пыль, и, грубо оттолкнув меня локтем, направился к выходу. Шнурок, проходя мимо, попытался повторить подвиг своего красномордого босса, но Мышь вдруг зашипела на него, как разъяренная кошка. Тот зло усмехнулся, но руку на всякий случай убрал.

Через минуту мы остались вдвоем в нашем закутке.

— Ты с ума сошел?! — накинулась Мышь, глянув на меня то ли с восхищением, то ли с ужасом. — Кирпич же тебя в землю закатает, если ничего не выйдет!

— Значит надо, чтобы вышло, — спокойно ответил я, опускаясь на корточки у стены. Ребра протестующе заныли, щека запульсировала в такт сердцу. Но, несмотря на это, я улыбнулся. Список пациентов только что пополнился на еще один пункт.

Я провел ладонью по земле. Пальцы нащупали мелкие камни, осколки кирпича. Пробежавшись взглядом возле забора, я быстро нашел то, что нужно: продолговатый, увесистый камень размером с половину ладони. Один край у него был чуть закруглен.

Пестик.

— Чего ты там шаришься? — Мышь подползла ближе и вытянула шею.

— Инструменты, — ответил я. — Любое серьезное дело начинается с инструментов.

Камень уверенно лег в руку, как будто ждал здесь именно меня. Я проверил удобно ли его держать, как он давит, как скользит. Пойдет. Осталось найти то, на чем давить. Хотя бы мало-мальски подходящую замену ступки.

— Видела в приюте что-нибудь бесхозное из посуды? Что-то, что еще не успели выбросить. Миска, кружка, горшок небольшой? — я вопросительно взглянул на Мышь.

Она наморщила лоб, вспоминая.

— На кухне, под лавкой лежит, вроде, старая плошка, — прозвучал неуверенный ответ. — Кухарка в нее объедки кошке наливает. А чего?

— Плошка сойдет. У тебя с кухней как?

Мышь фыркнула.

— Кастрюли за мной пока не бегают, если ты об этом. Но Фрося, если поймает…

Фрося — наша кухарка, судя по Лисовым воспоминаниям. Женщина с тяжелой рукой и буйным нравом, склонная к ругани и подзатыльникам.

— Слушай, мне совсем никак, — покачал я головой. — Если Фроська меня увидит, сразу вспомнит, как я хлеб у нее стащил, — невесело продолжил я. — А вот тебя может и не заметить.

Мышь презрительно хмыкнула, но подбородок у нее чуть вздернулся. «Может и не заметить» прозвучало для нее почти как комплимент.

— Что делать-то надо? — сдалась она, наконец.

— Достать плошку. И раздобыть немного соли, чеснока. И, если повезет, — уксуса или хотя бы рассола из кадки с капустой. Запомнишь?

Мышь закатила глаза.

— Я же не дурочка, Лис.

— Вот сейчас и проверим, — ехидно улыбнулся я.

Мышь усмехнулась еще раз, но уже без злости.

— Жди, — бросила она через плечо и исчезла из закутка, растворившись в тени, как и положено маленькой беспризорнице с говорящей кличкой Мышь.

Я остался один и привалился затылком к стене.

Итак, список.

Для полосканий и мази мне нужны: полынь, мята, подорожник, крапива, чеснок, уксус, зола, соль, немного жира. Плюс, конечно же, ступка.

Подорожник с крапивой растут здесь и во дворе у забора. Зола ссыпана в небольшую кучку у стены подсобки. Соль и уксус — на кухне. Чеснок — там же. Полынь и мята — за оградой, на пустыре или вдоль дороги. Жир… жир — в котле, на стенках.

Все это можно достать, если не лезть на рожон.

Главное — время. До завтра его еще навалом. Лишь бы не сыграть в ящик до этого момента от очередной гениальной идеи Семена.

Я с усилием поднялся и потопал к выходу из закутка.

С кухни доносились привычные грохот и ругань. В дальнем углу двора двое старших колотили ковер — то ли приютский, то ли чей-то пожертвованный, давно превратившийся в пыльную тряпку. У стены чернела кучка золы и шлака — остатки зимних топок. Наверное, свалили сюда весной и до сих пор не растащили.

Именно это мне сейчас и нужно.

Я направился к куче, делая вид, что просто решил справить нужду подальше от остальных: тут так многие делают, если лень ждать своей очереди возле дыры в полу. Никто на меня даже головы не повернул. Быть никем иногда гораздо удобнее.

Нагнувшись, я сделал вид, что поправляю лапти, и в этот момент быстро загреб немного сухой золы и мелкого угля. Сыпучее, теплое на ощупь, чуть пахнет гарью. Высыпал все это в подол рубахи, подтянул ткань и завязал узлом. Первичная емкость.

Итак, золу добыли. Уже хорошо.

Обратно я шел медленно, чтобы не привлекать внимания с подозрительно оттопыренным подолом. В приюте слишком хорошо знают цену любому свертку. Но если идти, как будто еле ноги волочишь, да еще каждые пару шагов изображать слабое покашливание — никто не остановит. Забитых и больных тут стараются не трогать. Только лишняя морока будет, если сдохнут.

В закутке я осторожно высыпал золу в угол. Земля здесь сухая, нижний край стены чуть вогнут. Получилось импровизированное хранилище. Дополнительно все это дело накрыл сверху плоской дощечкой. Готово.

Следующее — трава.

Крапивы возле забора было еще достаточно. Подорожник же я видел во дворе. В моем убежище его почти не осталось. Так что, особо не скрываясь, я направился к новому месту сбора. Воспитанники приюта сновали туда-сюда, кто-то дурачился, кто-то просто сидел на ступеньках, греясь на солнце. Я присел у стены, как будто решил передохнуть, и начинал ковыряться в земле.

Листья подорожника здесь широко разрослись. Осторожно, по одному, я начал их срывать, сразу прижимая к ноге. Ладонь мгновенно прикрывала свежую зелень. Со стороны казалось, что я просто опускаю кисть на колено. Никто не обращал на меня никакого внимания. В приюте, особенно в редкие часы отдыха, все слишком заняты собой.

Подорожник отправился вслед за золой и крапивой — в мое хранилище под дощечку. В этот момент я уже начал чувствовать себя кладовщиком.

А вот с полынью и мятой будет сложнее. На дворе их нет. Целенаправленно цветы тут не выращивают, травы не любят: все, что не приносит прямой пользы, считается сорняком. Светской привычки сажать мяту под окнами тоже нет, а монахи довольствуются сушеными травами из лавок.

Значит, придется как-то пробраться наружу.

За ворота приюта детей просто так не выпускают. Только с поручением или, если старшие изволят взять с собой. Но стены и заборы строят взрослые. А преодолевать их лучше всего умеют дети.

В этот момент, запыхавшись, в закуток завалилась Мышь. В руках у нее виднелась добыча.

— Держи, — гордо выдала она и поставила на землю сколотую глиняную плошку. Край у нее был отбит, но дно оказалось целым. Дальше последовал крошечный глиняный кувшинчик без ручки, наполовину заляпанный чем-то темным.

— Это что? — кивнул я на кувшин.

— Уксус, — с достоинством сообщила Мышь. — Фрося им капусту поливает, чтоб не тухла.

Я бережно взял кувшин и поднес его к носу. Пахло кисло, резко.

Отлично!

— А соль? — я вопросительно поднял бровь.

Мышь, не говоря ни слова, вытащила из-за пазухи небольшой узелок. Внутри — пара пригоршней сероватой крупной соли.

— И… — она замялась, затем вдруг выудила еще что-то: два маленьких зубчика чеснока, уже подсушенных, но вполне годных.

Я поднял на нее удивленный взгляд.

— Хороший улов. Это ты так, между делом прихватила? — кивнул я на кувшинчик с уксусом.

— Он сам в руку прыгнул, — невозмутимо заявила она. — Одним больше, одним меньше… — В глазах у нее заплясали лукавые огоньки.

— Умница, — спокойно произнес я. Без сюсюканья, без восторгов. Констатация факта. Щеки Мыши под слоем грязи едва заметно порозовели.

— А насчет плошки вообще удачно вышло, — продолжила она. — Фрося как раз отвернулась: кота за хвост ловила. Он опять в кадку залез. Я и схватила.

Я поставил плошку на землю и рядом положил свой камень. Набор юного алхимика почти готов.

— Осталось совсем чуть-чуть. Полезешь со мной за забор? — Я провокационно подмигнул.

— Щас?! — глаза Мыши чуть из орбит не выскочили. — Ты сдурел? Семен же…

— Семен сейчас пьет с кем-то во дворе, — перебил я ее. — Если и хватится нас, то не раньше, чем через час, когда ему все осточертеет. А вернемся мы гораздо раньше.

Мышь колебалась. Страх перед Семеном боролся в ней с привычкой верить моему странному спокойствию.

— Чего там за забором-то? — прошептала она наконец.

— Полынь и мята, — невозмутимо ответил я. — Горечь и прохлада. Будем делать так, чтобы Кирпич меньше рычал, а ты еще легче дышала.

— А Кирпич-то здесь при чем? — в ее голосе звучало уже гораздо меньше протеста.

— У него зуб болит, — напомнил я. — Неприятная, знаешь ли, штука. Мята с полынью должны помочь. Если сработает — он будет бить меня реже. А если повезет — и тебя тоже.

Мышь хмыкнула и немного помолчала, взвешивая риски.

— Ладно, — наконец, нехотя кивнула она. — Только, сомневаюсь, что ты пролезешь. — И она окинула меня неуверенным взглядом.

— Посмотрим. Показывай, где лаз.

Она тяжело вздохнула, словно я только что втянул ее в бездну греха, и махнула рукой:

— За старым амбаром, в самом углу забора, доска подгнила. Мы раньше там лазили, но Семен как-то заметил, двоих поймал, ремнем отходил. Я с тех пор… ну… — она понуро умолкла.

— С тех пор ты стала умнее, — закончил я. — И это главное. Так что в этот раз мы не попадемся.

Мы выбрались из закутка и скучающей походкой направились в другой конец двора. Там, за покосившимся амбаром, приютилось укромное местечко, куда мало кто совался. Здесь все заросло сорняками и крапивой. У почерневшей от времени стены бесформенной кучей валялись какие-то деревяшки и поленья.

Мышь присела, отодвинула одну из досок вбок и прошептала:

— Тут.

Я увидел продолговатую щель — не дыра, а именно узкий, вытянутый просвет между нижним краем забора и сырым грунтом. Для взрослого — ничто. Для нас — калитка во внешний мир.

Земля под щелью была слегка утрамбована, края досок — обтрепаны временем и, подозреваю, детскими руками. Когда‑то давно тут уже лазили.

— Я первая, — шепнула Мышь, потом привычно плюхнулась на живот и буквально вытекла наружу, как струйка воды. Только пятки сверкнули и исчезли.

Я как можно сильнее выдохнул и полез следом. Мое тело протискивалось в щель гораздо туже: Лис был выше и объемнее Мыши. Доска впилась в спину, сырая земля намочила рубаху, в нос ударил запах плесени и влажной почвы.

Я вытянул руки вперед, нащупал снаружи какую-то кочку и подтянулся. Грудная клетка протестовала, ребра ныли, но я пролез. Выбравшись наружу, я устало привалился спиной к доскам, чтобы отдышаться.

Снаружи мир выглядел… просторнее.

Сразу за забором расположился узкий, захламленный пустырь: обломки кирпича, гнилые доски, старая тележная ось, покрытая ржавчиной. Дальше — канава с мутной водой, поверх которой лежала толстая, вязкая пленка. Над канавой клубился рой комарья. По другую сторону поднимались кривые заборы соседних дворов, где‑то торчали вялыми свечками редкие деревья.

Запах здесь был другой. Все тот же Петербург бедных окраин, но с примесью буйной растительности: влажная трава, болотная тина, терпкая горечь сорняков. После спертости приютского двора это казалось почти свежестью.

— Вот, — Мышь, присев, принялась быстро показывать в разные стороны. — Там крапива, там репей…, а вон там, у канавы, что‑то воняет. Как по мне, туда лучше не соваться.

Я поднялся, осторожно расправив побитое тело, и двинулся вдоль забора, присматриваясь. Зрение у Лиса было довольно острым: различало цвета и формы гораздо лучше, чем мое прежнее, испорченное долгими годами работы при тусклом свете.

Полынь нашлась первой.

Она росла чуть поодаль от канавы — серо‑зеленые кустики с резными листочками и характерным тусклым оттенком. Достаточно было провести пальцами, потом поднести к носу — горький, узнаваемый запах подтвердил догадку.

— Это трогать нельзя, — уверенно заявила Мышь, заметив, что я тянусь к следующему кусту. — Над ней бабы шепчут, чтоб мужики не пили. Полынька горька, стопка пуста… — начала заунывно декламировать она.

— Для этого ихним мужикам нужна не полынь, а совесть, — перебил я Мышь я и уверенно сорвал несколько верхушек. — А нам она понадобится, чтобы вывести нагноение.

Я брал только молодые, мягкие концы побегов — там было больше эфирных масел и меньше грубой клетчатки. Листья складывал на подол рубахи.

Мята нашлась чуть дальше, у самой кромки канавы.

Когда‑то, видимо, сюда выкинули корешок из кухни — и он прижился. Возле грязных, масляных пятен воды, среди густой травы торчал пучок ярко‑зеленых листьев с зубчатым краем. Стоило мне наклониться, и в нос ударил знакомый, свежий аромат, словно бы совсем не отсюда, не из этого зловонного уголка.

— Фу, она ж на грязной жиже растет, — Мышь с отвращением передернула плечами.

— Грязь — снаружи, сила — внутри, — привычно отозвался я. — Мы же не сырое болото глотать будем.

Я выбрал несколько верхних веточек, стараясь не вырывать растения с корнем. Если повезет, они проживут еще одно лето. Если нет — ну что ж, пустырь вырастит другие.

Подорожник я брать не стал — его запасов пока хватало. Из трав на сегодня этого было достаточно: полынь — горечь, которая подсушит воспаление, мята — прохлада и местное обезболивание. И то, и другое может работать без магии. При этом надо учитывать, что в этом мире у растений есть еще и характер. У полыни характер жестокий, у мяты — успокаивающий. Их можно заставить работать вместе, если правильно «познакомить».

Так, что там дальше?

Подорожник добавит заживляющие свойства. Чеснок с крапивой усилят антисептику. Соль и уксус вытянут гной и снимут часть опухоли. Зола с углем заберут лишнюю влагу. Жир даст основе держаться.

Теперь открытым оставался только вопрос жира.

За забором, понятно, ни сало, ни масло не росли. Жир можно было взять только там, где его истребляли до последней капли — на кухне.

— Полынь есть, мята есть, — подытожил я, поправляя подол рубахи, чтобы травы не вывалились. — Осталось самое вкусное — жир.

— От котла? — Мышь скривилась.

— От котла, — подтвердил я. — За ужином, после раздачи, когда Фрося отвернется. Мне нельзя туда сейчас лишний раз соваться, а вот ты… — я выразительно посмотрел на нее.

Она всплеснула руками.

— Да сколько можно! — зашипела. — Туда, сюда… Я что, коза‑дереза?

— Ты — самая маленькая и самая незаметная, — спокойно ответил я. — Это сейчас ценится выше, чем сила.

Я протянул ей плошку.

— Смотри. В конце ужина, когда народ потянется сдавать грязную посуду, ты встаешь поближе к котлу. Как только кухарка отвлечется или уйдет в кухню, подходишь и быстро черпаешь по стенкам. Там остается налет. Его не используют, и он просто засыхает. Его и соскребешь вот этим… — я подал ей тонкий обломок деревяшки, который подобрал по дороге: обтесанный, гладкий, вроде бы ни на что не годный.

— А если Фрося все-таки заметит? — испуганно спросила Мышь.

— Скажешь, что хочешь помочь миски помыть, — отозвался я. — Фронт работы у нее большой, лишние руки не помешают. Только не жадничай: если будешь выскребать так, будто хочешь съесть весь котел, сразу спалишься.

Мышь фыркнула, но в глазах у нее снова мелькнул азарт. Воровство ради выживания было здесь не только привычным видом спорта, но и единственным доступным развлечением.

— А ты? — подозрительно спросила она. — Куда опять попрешься?

— Я — никуда, — честно ответил я. — Мне надо, чтобы меня лишний раз не трогали. Быстро все схомячу и пойду валяться на нарах, изображать побитую собаку. Заодно подумаю, какую «изюминку» добавить в полоскание для Кирпича.

— То есть ему — лучшее? — мгновенно нашла повод возмутиться Мышь.

— Наоборот. Ему — самое горькое, — поправил я. — Чтобы надолго запомнил, сколько стоит чужой труд.

Она задумалась на секунду, потом кивнула:

— Ладно. Только если меня Фрося поймает — скажу, что это ты велел.

— Это будет твоя главная и последняя ошибка, — холодно заметил я. — Так что постарайся не облажаться.

Мышь испуганно глянула на меня и, нервно сглотнув, кивнула.