Алхимик должен умереть! Том 1

Глава 8

К ужину воодушевленный Тим где-то раздобыл еще с полдесятка ржавых гвоздей, большую горсть яичной скорлупы и солидную кучку угольков. Так что ингредиентов с лихвой хватило, чтобы приготовить снадобье и для него, и для нас с Мышью.

А потом ко мне на очередные «процедуры» заявился Кирпич. Смотрел он холодно, но грубых реплик в мою сторону уже не отпускал. Да и вообще говорил мало. После мучительного полоскания, он осторожно потрогал щеку и резюмировал:

— Неплохо. Посмотрим, что будет ночью. — В последней его фразе промелькнули угрожающие нотки. Он хмуро глянул на меня и, ничего больше не сказав, вылез из закутка.

Перед отбоем, когда приют начал постепенно затихать, я устало растянулся на своей койке. День выдался тяжелым. Помимо всего прочего, пришлось совершить еще один непростой вояж за стены приюта на близлежащий пустырь — пополнить запас трав. В этот раз мы уже действовали втроем.

Тим стоял на шухере. Мышь контролировала ситуацию возле потайного лаза, готовая в любой момент подать мне сигнал к экстренному возвращению. А я занимался собственно собирательством. Прошло все более-менее успешно, если не считать того момента, что на обратном пути я намертво застрял под забором. Пришлось выгребать из рубашки собранный урожай и передавать его Мыши. Только после этого у меня получилось вернуться на территорию приюта.

Я лежал в полутьме на нарах, слушая дыхание, шаги, скрип. И считал время по редким звукам с улицы: скрип телеги, лай, чья-то ругань.

Костыль явился сразу после отбоя. Двигался он осторожно, но без паники. Значит, все-таки решился и выполнил порученное.

Сунув мне в руку маленький сверток, он прошептал:

— Вот. Проволока. Уголь. Воск. Стекло… еле отковырял, чуть палец не порезал.

— Молодец, — тихо ответил я. — Теперь иди.

— А ты?

— А я буду работать.

Однако ушел он не сразу. С беспокойством взглянув на меня, он прошипел:

— Если Семен узнает…

— Не узнает, — осадил я его. И для закрепления добавил: — Потому что ты далеко не дурак и лишнего болтать не будешь.

Костылю понравилось эта скупая похвала. Я увидел, как он на секунду расправил свои узкие плечи и вздернул подбородок.

Когда он скрылся в дальнем конце спальни, я развернул сверток.

Проволока на удивление оказалась медной. Она хоть и была покрыта слоем патины, но для дела годилась гораздо лучше железной. Уголь — грязный, с песком, но и это было поправимо. Стеклышки небольшие, но, как мне и было нужно — чуть вогнутые вовнутрь.

Инструментов у меня не было. А это значит, что инструментами станут зубы, ногти и терпение.

Я начал с угля: растер его между двумя заранее принесенными дощечками до мелкой пыли, осторожно убирая песчинки и грязь. Потом взял стеклышки и аккуратно соскоблил с них налет, добиваясь более-менее чистой поверхности. Проволоку выпрямил, очищая покрытые патиной участки.

Самым трудным оказались руны. Без мела, без чернил, без гравировальной иглы я просто физически не мог их нанести.

Но руны — это не только рисунок. Это структурирование намерения. Я научился этому задолго до того, как стал магистром алхимии: сначала в дешевых мастерских, потом — в лабораториях, где ценой ошибки могла стать моя собственная жизнь.

Я поднес проволоку к губам и выдохнул на нее чуть-чуть украденного эфира. Не много. Ровно столько, чтобы металл немного пропитался магией. Потом ногтем начал продавливать микроскопические рунические бороздки. Невооруженным глазом их почти не было видно. Но эфир видел.

Час. Полтора. Два. Пальцы ныли, спина горела, в боку иногда вспыхивала боль. Я делал паузы, чтобы не отключиться. Тело было слабым. Зато голова — нет.

Где-то после полуночи у меня был готов примитивный узел: два кусочка стекла, крепко прижатые друг к другу плетеной проволочной рамкой, а внутри образовавшегося стеклянного кулона — плотно умятая угольная пыль с тоненьким медным выводом в качестве отрицательной активной массы. И все это заключено в надежный восковый каркас для изоляции. Далеко не батарея. И, конечно же, совсем не реактор. Всего лишь маленький искровик.

Я спрятал его у стены в щель между доской и плинтусом. Запомнил. Отдышался.

Когда я снова лег на нары, то чувствовал такую дикую усталость, словно простоял целый день у реактора. Пальцы ныли от работы с проволокой, спина — от бесконечных наклонов, голова — от постоянного контроля эфира в грязном, насыщенном детским страхом поле.

Но внутри жило чувство, которого не было даже в лучшие моменты триумфа при дворе.

Я делал что‑то полезное — без протоколов, печатей, разрешений, — и никто пока не успел это запретить.

Император когда‑то боялся, что я дам силу тем, кому предназначено только повиноваться. Он оказался прав. Просто начал я не с фабрик и школ, а с приюта, который для таких, как он, и вовсе не существовал.

Это была маленькая революция — в щели между сараем и стеной.

Я уснул с привкусом угля и меди на языке и с ясным планом на следующие дни: закрепить результат, не дать никому умереть прямо сейчас — и начать готовить следующий шаг.

Где‑то далеко, над городом, по ночному небу проплывали магические дирижабли, охранявшие Императорский покой. Внизу, в трущобах, мальчишка по кличке Лис точил в темноте… пока не нож — всего лишь формулы.

Но это было только начало.

***

На рассвете за мной пришел Семен.

Так, как я и ожидал.

— Лис! — рявкнул он, открывая дверь. — Подъем, ведьмачья твоя морда. Настоятель желает с тобой побеседовать.

Дети зашевелились. Кто-то сделал вид, что не слышит. Кто-то уставился в пол.

Семен схватил меня за локоть как-то слишком нервно, будто боялся, что я растворюсь в воздухе.

Я позволил ему схватить. Даже чуть подался вперед, изображая слабость. Важно было, чтобы он не насторожился раньше времени.

После того, как он вытащил меня из постели и подтолкнул к двери, я сделал вид, что ноги не держат, и споткнулся. Падая, сместился к стене, туда, где находился мой тайник. Ладонь скользнула по доскам, пальцы нащупали край щели в полу.

Секунда.

Я быстро залез в тайник и незаметно извлек маленький проволочный узел. Он легко уместился у меня в ладони. Теплый, чуть шершавый от прилипшей пыли. С виду мусор. Но только с виду. В опытных руках он станет серьезным оружием.

Я легонько сжал его в руке и тут же закашлялся, громко, надсадно.

Семен грязно выругался.

— Встал, тварь, не тяни резину!

Он наклонился и, чтобы поднять меня, схватил уже не за локоть, а за ворот рубахи, ближе к горлу. И рванул на себя. Именно так, как я и рассчитывал.

Пришло время действовать.

Мое устройство не столько аккумулировало энергию, сколько было ключом к внешней батарее.

Приютский оберег, тот самый церковный мешок, держал сеть по стенам и полу. В нем всегда гулял лишний эфир, который стекал в паразитные узлы. Ночью я нашел один такой узел и сделал к нему обратную эфирную нитку. Не полноценный канал, а тонкую тропинку. Ее хватало лишь на короткий разряд, но разряд должен получиться относительно мощным и болезненным.

Я схватился за изолирующий воск и подсунул проволочный узел между своей шеей и пальцами Семена, сделав вид, что пытаюсь освободиться.

Он тут же сильнее сжал руку.

И замкнул цепь.

Разряд повел себя не как молния и не как красивое заклинание из учебника. Он подействовал как точный укус, который бьет сразу в нерв, в зуб, в сустав.

Семена тряхнуло так, что он едва устоял на ногах. Пальцы скрючились, плечо резко дернулось, и он в страхе отшатнулся.

— А-а-а!.. — Крик вышел пронзительным и удивленным. Семен будто бы внезапно осознал, что этот его карманный мирок, в котором он был царь и бог, способен, оказывается, причинить ему вред.

Он отступил на шаг и ошарашенно уставился на свою ладонь.

По его коже пробежали едва заметные искры. В точности, как в прошлый раз, только теперь они не исчезли сразу. Какое-то время они прыгали по линии наколотого на лбу символа, будто бы сама святость решила его обжечь.

Семен побледнел.

В комнате повисла гробовая тишина. Дети не понимали, что конкретно произошло, но отчетливо видели, кого Семен так испугался. А это было важнее любых объяснений.

Он поднял на меня глаза.

— Ты… ты што сделал, гнида?

Я отодвинулся подальше и снова закашлялся, нарочито громко и натужно. Мне нужно было, чтобы в глазах окружающих это выглядело не как целенаправленное применение силы, а как спонтанный всплеск.

Но внутри я холодно и деловито подводил итоги:

Разряд — в пределах нормы. Канал удержался. Узел не сгорел. Значит, можно еще раз попробовать, ну максимум два, пока сеть не начнет «шуметь».

А потом я взглянул на Семена и произнес тихо, почти доброжелательно:

— Еще раз меня тронешь, Семен Филаретович, и у тебя рука отсохнет.

Я умышленно назвал его по имени-отчеству. Так говорят взрослые. Так говорят те, кто имеет право.

И я почувствовал, как это запало ему в душу прочнее полученного разряда.

Он сглотнул. Сжал пальцы в кулак, проверяя, слушаются ли. Рука выглядела слабой, дрожащей. Это была не физическая слабость, а, скорее, психологическая: он поверил в мою угрозу и, кажется, уже примерил на себя шкуру калеки.

— Я… я щас настоятеля позову! Он тебе…

— Зови, — спокойно ответил я. И тут же добавил, чтобы добить: — Только придумай заранее, что сказать, когда он спросит, почему тебя ударил церковный оберег.

Семен моргнул.

Это была самая важная часть моего плана. Я не сказал, что источником неприятностей был я. Я намекнул, что его ударил оберег от нечисти.

Для человека вроде Семена мысль, что церковная защита вдруг наказала его, была куда страшнее мысли о детском колдовстве. Детское колдовство можно сломать, выбить силою. А вот церковное наказание означает, что ты сам виноват. Что тебя заметили. Что за тобой придут.

Он оглянулся на детей. Понял, что они смотрят. И главное — слышат.

И в этот самый момент я увидел в нем простую арифметику труса. Если он сейчас потащит меня силой, и его снова при всех ударит, он потеряет власть. Не временно. Навсегда. Если же он сейчас отступит и сделает вид, что ничего не было, он сохранит страх окружающих. Хоть и с небольшим изъяном, но сохранит.

Как я и думал, он выбрал второе.

Семен плюнул в сторону.

— Встань, — прорычал он уже тише. — И пшел вперед. Понял? Шаг в сторону и… — Он показательно взмахнул тяжелым кулаком, словно забивал гвоздь.

Я спокойно кивнул и двинулся к выходу.

Мы вышли в коридор.

Только там, где дети уже не видели, Семен вдруг приблизился ко мне, почти вплотную. Я почувствовал, как от него пахнуло злостью, но под злостью сидел страх, как крыса под половицей.

— Слышь, Лис, — прошептал он. — Думаешь, ты самый умный? Решил, что напугал меня?

— Нет, — так же тихо ответил я. — Я всего лишь тебя предупредил.

Он хотел ударить. Я это почувствовал заранее по движению плеча и по мысли, короткой, тупой: «Сейчас врежу, и все».

Я чуть повернул кулак с устройством, готовя второй разряд.

Семен увидел это движение и, даже до конца не осознав, что делает, отступил. Тело сработало быстрее рассудка.

Вот на что способно хорошее изобретение: оно действует на окружающих еще до того, как начинает по-настоящему работать.

Семен больше меня не трогал. Он просто шел впереди и оглядывался каждые несколько шагов, будто ведет не мальчишку в рваной рубахе, а живую проблему, которая еще и укусить может.

А я шел следом и уже строил планы на перспективу.

Я не победил Семена. Я всего лишь выбил из него уверенность. Но в таких местах уверенность и есть власть.

И если я сумел забрать ее у смотрителя одним проволочным узлом и каплей эфира из чужой сети, то что я смогу сделать, когда у меня будут инструменты, доступ к мастерской и хотя бы неделя без побоев?

Семен вел меня не в общий зал, а дальше, в ту часть приюта, куда детям обычно хода не было.

Коридор там был суше. Пол ровнее. Стены выбелены свежей известью, и от этой чистоты хотелось улыбаться: как будто белила могли смыть запах грязи и плесени, который въелся в дерево и людей. На каждой двери висели мелкие обереги, простые церковные, но выполненные не рукой монаха-умельца, а по казенному образцу. Важно было не качество, а наличие. Для отчетности.

Семен шагал быстро, но старался держаться так, чтобы между нами всегда оставалось полшага, как будто боялся случайно задеть меня плечом и снова получить «наказание».

Я же шел ровно и медленно, сохраняя образ побитого мальчишки. И одновременно слушал эфир.

Принцип, который я провернул ночью с приютской сетью, был универсален: не нужно иметь силу больше, чем у противника, если можно управлять тем, откуда он эту силу черпает. Большинство лицензированных чар в Империи держались не на личной мощи мага, а на инфраструктуре: церковные реликвии, домовые контуры, печати Синклита, «правильные» места силы, регламентированные узлы подпитки. Мой реактор когда-то должен был убить эту зависимость. А раз это го не случилось, то я хотя бы мог ее использовать.

Мы остановились у двери из темного дерева. На ней висела табличка: «Настоятель. Приемная». Рядом в штукатурку был вдавлен круглый знак лицензии Синклита, чтобы любой проверяющий мог увидеть: учреждение под надзором, все законно, все благочестиво.

Семен постучал.

Изнутри сухо ответили:

— Входите.

Комната настоятеля оказалась теплой, несмотря на утреннюю прохладу. Не потому, что тут топили, а потому что здесь работал постоянный контур сохранения тепла. Экономичный, аккуратный. Тот самый стиль, который обожают люди, привыкшие к лицензированным практикам: ничего лишнего, все по регламенту, все подконтрольно.

Пахло воском, ладаном и бумагой. На стене висели иконы, но рядом с ними стоял шкаф с папками и отчетными книгами. Храм и канцелярия в одном флаконе.

За столом сидел настоятель.

При хорошем освещении у меня получилось разглядеть его получше. Ему было лет сорок, может, чуть больше. Лицо сухое, выбритое, с выражением спокойного превосходства. Такие люди не кричат. Им не надо. Они привыкли, что их слушают.

На правой руке у него красовался перстень с печатью Синклита. На перстне тонкими линиями шли руны учета и ограничения. Лицензия не просто давала право колдовать. Она еще и фиксировала, как именно ты колдуешь. Для чиновника это был контроль. Для меня — весьма полезная уязвимость.

— Семен, — произнес настоятель ровно и холодно, не глядя на смотрителя, будто тот был просто предметом мебели. — Оставь нас.

Тот на миг замялся, бросил на меня взгляд, в котором смешались злость и недоумение, и поспешно вышел.

Когда дверь за ним закрылась, настоятель поднял на меня глаза.

— Дитя мое, — сухо произнес он. — В приюте святого Никодима не воруют.

Он сказал «не воруют» так, будто в приюте не болеют и не умирают.

Я молчал. Пусть продолжает. Лицензированные маги любят слышать свой голос.

Настоятель положил ладонь на стол. Рядом лежала тонкая серебряная цепочка с крестиком. Но крестик был не украшением. Это был фокус, якорь для внушения.

— Ты был замечен на кухне у благотворительницы, — продолжил он. — И ты дерзишь смотрителю. Это означает одно из двух. Либо ты очень глуп. Либо ты считаешь себя… особенным.

Я поднял глаза и посмотрел на перстень. Не в упор, а как бы случайно, чтобы не спалиться.

— Я не крал, — тихо ответил я.

— Это мы сейчас выясним, — спокойно парировал он.

И я почувствовал, как вокруг него начинает формироваться структура чар.

Не грубая, как у уличных ведьмаков, и не мощная, как у боевых магов гвардии. Это было другое: тонкое давление на волю, легальная «духовная практика». Такие чары обычно называли мягко: наставление, исповедь, вразумление. Однако на деле это был инструмент ломки, но без синяков, чтобы не портить статистику смертности.

Он взял крестик двумя пальцами и тихо произнес формулу, делая вид, что молится. Эфир в комнате сразу потек в нужную ему формацию, как вода по выкопанной канавке.

Именно этих канавок я и ждал.

Любое внушение имеет два компонента: источник энергии и канал к цели. Источник настоятеля находился не внутри него. Клирик подпитывался от комнатного контура, от реликвий, от оберегов на стенах. А канал он строил через лицензированный перстень: там стояли руны точного дозирования, чтобы внушение ограничивалось «допустимо возможным».

Если я ударю по нему своей слабой искрой, ничего не будет. Он даже не заметит. Если я попытаюсь перебить чары напрямую, он просто задавит меня силой подчиненной ему сети.

Значит, надо сделать так же, как с Семеном, но умнее: не разряд в руку, а удар через регулирующий всю приютскую деятельность регламент.

Я сжал в рукаве свой проволочный ключ. Он был грубым, но уже настроенным на приютскую сеть. Ночью я подсоединился к паразитному узлу общего оберега. Сейчас оставалось сделать еще один шаг: дать чарам настоятеля точку утечки. Но состряпать это так, чтобы она выглядела как его собственная ошибка.

Я опустил взгляд, как испуганный мальчишка, и сделал маленькое движение пальцами у края рукава. Проволока коснулась кожи запястья.

В этот момент я не «колдовал» в привычном смысле этого слова. Я сделал простое инженерное действие: замкнул микроконтур между собой и источником подпитки. А дальше просто подождал, пока настоятель сам нажмет на рычаг.

И он нажал.

В комнате будто стало тише. И мгновенно появилось давление в голове, словно рука, которая берет за затылок и мягко наклоняет.

— Скажи правду, — произнес настоятель.

Его внушение пошло по привычному каналу сети. Но по пути часть потока провалилась в мою утечку и вернулась обратно. Но не в меня, а в лицензированный перстень, в руны контроля, только с маленьким сдвигом фазы. Это как пустить воду в трубу, а потом незаметно приоткрыть отводной клапан: вода ударит туда, где, по мнению системы, все закрыто.

Настоятель моргнул. Его глаза на миг потеряли уверенность.

Он чуть сильнее сжал крестик, добавляя мощности, как делают все, кто уверен, что проблема в сопротивлении подопечного.

Именно этого я и ждал.

Перстень на его руке едва заметно потеплел. Руны контроля вспыхнули слабым светом. Не для меня или настоятеля, а для внутренней фиксации факта превышения давления в практике внушения. А это, ни больше ни меньше — потенциальная жалоба и вероятная проверка от вышестоящих органов.

У настоятеля дрогнул кадык.

Теперь внушение стало давить не на меня. Оно начало прессовать лично его. Не так, чтобы вломить и свалить, но достаточно, чтобы инициировать то, чего многие маги боятся больше боли: факт нарушения регламента.

Настоятель на секунду закрыл глаза и скривился, будто проглотил что-то горькое.

Я уловил в его голове короткий, непроизвольный обрывок мысли. Он не касался меня. Он крутился вокруг возможной проверки: «так нельзя, особенно сейчас… отчеты, подписи, комиссия».

Он резко отпустил крестик. Давление исчезло.

Мы просто стояли друг напротив друга. Я тяжело дышал, изображая, что мне стало плохо от «исповеди». А он внимательно смотрел на меня. Но уже иначе. Не как на сироту. Как на переменную, которая не укладывается в форму.

— Любопытно, — медленно произнес он. — Ты умеешь защищаться.

Я пожал плечами, стараясь, чтобы жест выглядел максимально беспомощным.

— Я просто не хочу умирать, батюшка, — добавил я дрогнувшим голосом.

Фраза была простая и правильная. Слишком правильная для Лиса. Но она работала: она давала настоятелю гуманную интерпретацию происходящего. Лицензированный маг предпочитает думать, что он столкнулся не с угрозой, а с «редким случаем».

Настоятель внимательно посмотрел на мое лицо, на синяки, на губы, на то, как я держусь. Он был не дурак. Он понял, что Семен бил меня сильно. Возможно, даже слишком сильно.

— Семен переусердствовал, — сказал он, как факт, а не как осуждение. — Это будет исправлено.

Я молчал. Не потому что поверил. А потому, что мне было нужно, чтобы он развил свою мысль. Чтобы сам предложил новую концепцию дальнейших взаимоотношений.

Настоятель постучал пальцем по столу.

— Скажи мне, Лис. Ты хочешь выйти из этого места?

Вот оно! Да!

Это не было состраданием с его стороны. Это было решением проблемы. Если «неудобный» мальчишка исчезнет из приюта, отчеты останутся чистыми.

Я медленно поднял взгляд.

— Куда? В рудники? — спросил я, постаравшись изобразить испуг.

Настоятель поморщился. Ему не понравилось, что я назвал вещи своими именами.

— Есть иные пути, — задумчиво произнес он. — Ты можешь стать послушником. Учиться грамоте. Работать при канцелярии приюта. Помогать… с хозяйственными записями. Ты, я вижу, умеешь считать.

Я почти улыбнулся. Он еще не знал, насколько хорошо я умею считать.

Но мне был нужен не путь к смирению. Мне нужен был доступ: к бумаге, к инструментам, к городу, к людям. Годилась любая, даже самая мизерная, ступенька наверх.

Однако я не мог принять это в качестве подачки. Подачку со временем отбирают. Мне нужен был обмен.

Я чуть наклонил голову, изображая сомнение.

— А Семен? — спросил я. — Он меня добьет, если я попадусь ему под горячую руку.

Настоятель потянулся к перу, как чиновник.

— Семен со временем будет переведен на внешние работы, — сказал он. — На кухню, во двор. Ближе к людям. Под присмотр. А ты будешь при мне. Внутри. Понял?

Он сказал «под присмотр» так, будто это наказание для Семена. На деле это был самый легкий и безболезненный способ убрать проблему с глаз долой.

Меня это устраивало. Временно, но у страивало.

Я сделал вид, что колеблюсь, и добавил последний штрих, чтобы надавить на страх настоятеля перед регламентом.

— Батюшка…, а это… — я кивнул на перстень.

Настоятель мгновенно убрал руку под стол, будто я увидел что-то неприличное.

— Это не твое дело, — сказал он жестче.

— Конечно, — покорно ответил я. И тихо добавил: — Я просто не хочу, чтобы меня снова «вразумляли».

Он посмотрел на меня долго, оценивающе.

Потом встал и подошел к шкафу. Достал оттуда маленький сверток.

— Хлеб, — сухо произнес он. — Только никому не говори, откуда он у тебя.

И это было важнее всего: тайный дар всегда порождает зависимость. Он уже начинал строить из меня «своего личного» сироту.

Я взял сверток обеими руками, как положено мальчишке. Но внутри с удовлетворением отметил другое: я только что показал ему, что его лицензированная магия не всесильна. И сделал это так, что он не сможет никому настучать на меня, не признав при этом, что применил внушение с превышением допустимых норм.

Мой принцип сработал: чужая сила, чужая инфраструктура, чужой регламент стали моими рычагами.

— Иди, — сказал настоятель. — И запомни: если ты и правда особенный, это не повод гордиться. Это повод молчать.

Я поклонился и направился к двери.

У порога я на секунду остановился и аккуратно, незаметно прислушался к эфиру. И сразу понял еще одну вещь: в кабинете настоятеля был отдельный узел подпитки, мощнее общего приютского. Под полом, ближе к иконам. Там стояла реликвия или кристалл, на котором держалась половина местных чар.

Значит, один из следующих шагов мне тоже ясен.

Сегодня я выжил и получил крышу чуть повыше.Завтра я найду доступ к этому узлу.А послезавтра у «Никодимовской ямы» может появиться новый хозяин.