Балерина для отца-одиночки

Глава 4

Олеся

Стою посреди пустого тротуара, вся дрожа от несправедливости и отчаяния. С силой сжимаю кулаки, так, что ногти впиваются в ладони. В ушах звенит.

Да как он смеет? Этот заскорузлый, недалекий мужлан! Деспот! Самодур! Эгоист! Он не видит дальше собственного носа и своих идиотских допотопных преставлений о мужском и женском! Его сын горит, у него настоящий талант, а он… он хочет затушить этот огонь, заточив мальчика в темнице своих предрассудков!

Разворачиваюсь и заходу обратно с студию, но иду не в зал к детям, а в свой кабинет. Захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза, пытаясь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать.

Наливаю себе стакан воды из кулера, но руки трясутся так, что я расплескиваю половину. Пью большими глотками, пытаясь проглотить ком ярости, застрявший внутри.

«Цивилизованные люди», — мысленно усмехаюсь я.

Черт. Надо было держать себя в руках, не уподобляться ему. Но этот взгляд свысока, эта уверенность, что он знает, что лучше для его ребенка…

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

— Лесь? Ты там?

Это Таня. Занятие уже закончилось? Сколько же я здесь стою?

Открываю дверь. Она заглядывает ко мне с горящими от любопытства глазами.

— Лесь, а что это был за бог войны? Твой бывший?

— Бывший? С чего ты взяла? — удивляюсь я, не понимая логику подруги.

— Ну вы так ругались, что между вами летели искры … — мечтательно тянет она и уточняет со знанием дела: — Настоящая химия!

Смотрю на нее, не веря собственным ушам. Химия? Искры? Она что, совсем с ума сошла?

— Тань, это был отец Ярика Ломакина, — вздыхаю я. — Помнишь, того мальчика за окном?

— Да ты что? — всплескивает руками Таня, хватаясь за сердце.

— Угу, — многозначительно киваю я. — Пришел, чтобы сообщить мне, что танцы — это не мужское дело и что я аферистка, которая пудрит мозги несчастным детям, чтобы выкачать из них деньги. А еще чтобы я не думала даже дышать в сторону его сына, — утрировано пересказываю я наш короткий, но содержательный диалог.

Лицо Тани вытягивается. Любопытство сменяется сочувствием.

К сожалению, мы сталкиваемся с этим слишком часто.

— Иди сюда, — не дожидаясь моего согласия, она заключает меня в свои объятия. — Мне так жаль, Лесь. Правда.

— Мне тоже.

— Но что поделать, родительское право. Придется смириться.

— Смириться? — я вскидываю голову, выпутываясь из кольца ее рук. — Тань, ты же видела этого мальчика. Ты видела, как он двигается? Как у него горят глаза? А этот… этот самодур хочет пресечь все на корню. Это просто несправедливо!

Таня не спорит, лишь понимающе кивает. Что тут еще сказать?

Весь вечер я нарезаю круги по своей квартире, словно тигр в клетке. Взгляд снова и снова цепляется за полки с многочисленными кубками и медалями. За фотографию, где я, еще совсем юная девочка, стою у станка, выполняя упражнение, с сияющими от счастья глазами. Сколько таких, как Клим Ломакин, я повидала на своем пути? Сколько раз слышала эти и многие другие, порой нелепые и смехотворные, аргументы? Но никогда это так сильно не задевало меня за живое.

Было в его словах, его гневе, нечто такое… Очень-очень личное.

Может дело не только в предрассудках? Может им движет что-то другое. Что-то… болезненное, пугающее, триггерное.

«Он упадет, получит травму, а вы возьметесь за следующего…» — в памяти всплывают его слова. И звучат они до боли знакомо.

Уж кому, как не мне знать все о травмах и преждевременном списание в утиль?

На следующее утро я просыпаюсь с тяжелым камнем на сердце. Иду на работу без всякого энтузиазма. А точно в половине второго за стеклом снова вижу его.

Ярик.

Стоит, как обычно, на том же месте. Но в его позе больше нет прежней настороженности.

Заметив меня, он едва заметно улыбается и кивает в знак приветствия. Сердце пропускает удар. Это вот ему я сейчас должна сказать чтобы больше не приходил?

— Привет, Ярик. — здороваюсь я, выйдя к нему на улицу.

— Здравствуйте.

— Ярик, — я присаживаюсь перед ним на корточки. — Вчера ко мне приходил твой папа… — и по тому, как мальчик испуганно распахивает глаза, я понимаю, что он об этом не знал. Строгий папа не удосужился провести беседу с сыном? Я тяжело вздыхаю. — Ярик, он… он пока против. Но знаешь… — я делаю последнюю, отчаянную попытку. — Может быть, мы можем поговорить с твоей мамой?

Ярик мгновенно меняется в лице. Его взгляд гаснет, а плечи опускаются. Он смотрит куда-то мимо меня, в пустоту.

— У меня нет мамы, — говорит он тихо и ровно, без всякой интонации, и, пока я судорожно хватаю ртом воздух, оглушённая новой информацией, добавляет: — Папа, наверное, прав. Мне не стоит заниматься танцами.