Босс не по плану

Глава 47 Платон

— Приехали, — говорит таксист.

Дёргаюсь. Почти вырубился. Голова тяжёлая, во рту вкус перегара и злости.

Киваю. Выхожу. Холод бьёт в лицо. Снег скрипит под подошвами. Ночь глухая. Все окна тёмные.

Поднимаюсь по дорожке. По бокам аккуратные сугробы. Ровные, блядь, как по линейке. Смотрю под ноги и злюсь — не знаю на что. На снег. На тишину. На то, что всё здесь такое правильное.

На тропинке стоит гном. Красный колпак, улыбка до ушей. Декоративное счастье, мать его. Смотрю секунду. Пинаю.

Он улетает в сугроб кувырком. Колпак торчит из снега — красное нелепое пятно. Вот так.

Поднимаюсь на крыльцо. Дёргаю воротник. Пальцы мёрзнут — плевать. Жму звонок. Раз. Слушаю. Тишина. Ясное дело — спят. Жму ещё. Держу дольше. За дверью звонок орёт протяжно, противно. Отпускаю. Ничего. Усмехаюсь. Жму снова. И не отпускаю. Просыпайтесь.

Щёлкает замок. Дверь приоткрывается. В проёме — сонное лицо. Растерянное. Халат наспех завязан. Она щурится на свет фонаря за моей спиной.

— Платон?..

За её плечом — ещё одна фигура. Стоят, смотрят. Я — ошибка в их расписании. Сбой. Её взгляд сползает вниз — на руки. Костяшки сбиты, кровь засохла тёмными пятнами. Потом на губу. Разбита. Припухла.

Она делает шаг вперёд.

— Что случилось, сынок?

Сынок. Я усмехаюсь.

— Ничего.

Смотрю на них по очереди.

— Так и будем тут стоять и пялиться друг на друга? Или я могу зайти?

Дёргаются, будто очнулись. Отступают. Прохожу мимо — плечом едва не задеваю косяк. Снимаю ботинки. Куртку расстёгиваю, но не снимаю. Надолго не останусь.

Иду на кухню. Не спрашиваю — просто иду. Сажусь. Стул скрипит подо мной. Отец заходит следом. Молча. Садится напротив. Смотрит тяжело, изучает. Мать стоит у плиты — суетится. Ставит чайник. Поправляет полотенце. Открывает шкаф. Закрывает. Не знает, куда себя деть.

Смотрю на стол. На свои руки. Кровь уже тёмная. В тишине слышно, как начинает шуметь чайник. Ну, поговорим. Отец сидит напротив. Локти на столе. Смотрит прямо.

— Ты объяснишь, что происходит? — голос ровный.

Я смотрю на него. Потом — на неё. Она оборачивается от плиты.

— Платон, ты в каком состоянии? Ты дрался? Кто это был? Я сейчас—

— Нормально я, — перебиваю. — Всё нормально. Как всегда.

Она замирает.

— Мы волнуемся за тебя…

— Да? — усмехаюсь. — Правда?

Тишина. Откидываюсь на спинку стула.

— Помнишь, что ты говорила на моём дне рождении?

Она моргает.

— Я… я сказала, что люблю тебя.

— Не только.

Смотрю на неё пристально.

— Замечательный. Целеустремлённый. Ответственный. Настоящий мужчина.

Она кивает, будто не понимает, к чему я.

— Это правда, — тихо.

— Правда? — усмехаюсь. — Всё так?

Она делает шаг ближе.

— Конечно. Ты всего добился сам. Ты сильный, ты —

— Я просто шёл туда, куда надо. Учился. Работал. Строил. Доказывал.

Поднимаю взгляд.

— И всё это время — внутри ни хрена нет.

Она вздрагивает.

— Не говори так…

— А как говорить? — спокойно. Слишком спокойно. — Ты хоть раз спрашивала, чего я хочу?

Теряется.

— Мы всегда обсуждали…

— Нет. Ты сообщала. Разницу чувствуешь?

Тишина.

— Университет — потому что так правильно. Работа — потому что перспективно. Люди рядом — потому что подходят.

Смотрю прямо в глаза.

— А меня кто-нибудь спрашивал?

Она тихо:

— Мы хотели, чтобы у тебя было будущее…

— У меня было будущее, — перебиваю. — Только не моё.

Пауза.

— Я даже не заметил, как перестал чувствовать. Всё по плану. Всё чётко. Всё правильно.

Сжимаю челюсть.

— А внутри — ноль.

Мама садится напротив. Руки сцеплены.

— Мы хотели для тебя лучшего.

Я смеюсь. Коротко. Без радости.

— Конечно. Лучшего.

Наклоняюсь вперёд.

— Помнишь, когда я сказал, что хочу поступать в консерваторию?

Она бледнеет.

— Платон…

— Нет, давай вспомним. Я хотел играть. Я хотел писать музыку. Это было единственное, что я хотел.

— Это было несерьёзно, — быстро. — Это эмоции. Ты был молод, ты не понимал—

— А ты понимала?

Голос срывается на жёсткость.

— Ты решила за меня. Как всегда. Сказала: «Музыкант — это не профессия. Ты мужчина. Ты должен…»

Она перебивает:

— Я не запрещала! Я просто объяснила —

— Ты всё решила.

Стучу пальцами по столу.

— Университет. Специальность. Стажировка. Работа. Всё красиво. Всё правильно.

Смотрю ей прямо в глаза.

— Настоящий мужчина, да?

Она шепчет:

— Я гордилась тобой…

— Ты гордилась проектом. Не мной.

Тридцать лет. Тридцать лет этого цирка, блядь.

— Ты всегда решала за меня. С кем дружить. Куда ехать. Кого можно приводить в дом.

Она резко:

— Это неправда!

— Правда.

Я выдыхаю.

— Хватит.

Тихо. Но твёрдо.

— Мне тридцать. Я сам буду решать. С кем жить. Кого любить. Что выбирать.

Отец впервые говорит жёстко:

— Ты обвиняешь мать в том, что стал успешным?

Я смотрю на него.

— Я обвиняю вас в том, что стал не собой.

Слова выходят тяжело.

— А она единственное, что я выбрал сам. Единственное, что было моё.

И то просрал.

Отец сжимает губы. Мама шепчет:

— Платон, мы не…

Я перебиваю. Не смотрю на неё. Смотрю в стол. А потом поднимаю взгляд. Прямо на неё.

— Радуйся.

Тишина.

— Она ушла от меня.

Её лицо бледнеет.

— Что?..

— Всё. Нет её больше в моей жизни.

Чайник щёлкает, отключаясь. Глупый бытовой звук. Ненужный.

Я улыбаюсь. Криво.

— Можешь выдохнуть. Неподходящий вариант самоустранился.

Отец резко:

— Прекрати.

Я качаю головой. Встаю. Стул скрипит по полу. Громко. Режет слух. Всё. Сил говорить больше нет. И желания тоже. Разворачиваюсь к выходу. Дохожу до дверного проёма. Останавливаюсь. Медленно поворачиваюсь обратно. Смотрю на неё.

— Если я узнаю, что ты к этому причастна…

Голос тихий. Низкий.

Она не отвечает. Но взгляд отводит. И этого достаточно.

В груди вспыхивает.

— Блядь…

Провожу ладонью по лицу. Сжимаю челюсть.

— Я сам наберу. Когда посчитаю нужным.

Смотрю прямо.

— Пока я не хочу тебя ни видеть, ни слышать.

Она делает шаг ко мне.

— Платон, я…

— Не надо.

Отрезаю. И уже почти у двери, не глядя, бросаю:

— Возрадуйся.

Тишина.

— Твой сын стал настоящим мужчиной. Принимает решения сам.

Настоящий мужчина, да? Пиздец какой настоящий.

— Как ты и хотела.

Открываю дверь. Холод врывается в дом. И я выхожу.

В такси пахнет освежителем и чужой жизнью. Водитель что-то тихо слушает по радио.

Мне всё равно. Смотрю в окно. Город едет мимо. Огни, витрины, гирлянды. Предновогодняя истерия. До Нового года два дня. Смешно. Телефон вибрирует. Кто-то пишет. Не смотрю.

В голове прокручивается. Снова и снова. Надо было сказать иначе. Короче. Жёстче. Без всей этой херни про музыку. Зачем вообще объяснял. Они не услышали. Никогда не слышали. Просто смотрели и ждали, когда закончу. Чтобы снова сказать своё. Мать с её взглядом — тем самым, когда она уже всё решила, но делает вид, что слушает. Знаю этот взгляд тридцать лет. Тридцать лет, блядь.

Саня сегодня в баре орал в ухо:

«Да найдёшь ты ещё таких. Миллион. Расслабься».

Миллион. Усмехаюсь. Да пошёл ты, Саня. Если бы дело было в «таких».

Дом встречает тишиной. Пусто. Просторно. Куртку бросаю на диван. Ботинки — куда упали, там и остались. Иду на кухню. Доста́ю бутылку. Стакан не беру. Зачем. Делаю глоток. Горло жжёт. Хорошо. Хоть что-то чувствуется. Включаю телевизор. Первый попавшийся канал. Там кто-то смеётся. Праздничные шоу. Люди в блёстках. Счастливые.

Сажусь на пол в гостиной. Спиной к дивану. Бутылка в руке. Тупо луплюсь в экран.

Мысли вязкие. Неровные.

Может, Саня прав. Может, правда — найдётся ещё. Правильная. Красивая. Без проблем.

Закрываю глаза на секунду. Перед глазами — не «миллион». Одна. Её голос. Её смех. То, как она смотрела.

Сука.

Был один вечер.Поздно. Зима. Она сидела на подоконнике с кружкой. Смотрела на улицу. Ничего не говорила. Просто сидела. А я смотрел на неё. И думал — вот так бывает. Тихо. Спокойно. По-настоящему. Бывает же.

А в углу дивана — её плед. Она всегда мёрзла. Таскала его за собой по всей квартире. Смотрю на него секунду. Не трогаю. Не сейчас.

Идиот.

Делаю ещё глоток. До Нового года два дня. У меня — ни планов. Ни желания. Ни понимания, что дальше. Обычно всё расписано. Встречи. Люди. Подарки. Дела. Сейчас — пустота.

Телевизор орёт. Ведущий считает дни до праздника. Мне считать нечего. Сижу на полу. Пальцы сжимают бутылку. В голове каша. Настоящий мужчина, да? Ну и где я теперь? На полу. С бутылкой. Один. Охуенно.

Алкоголь разливается теплом по телу. Веки тяжелеют. Телевизор превращается в размытую картинку. Я так и сижу. На полу. В куртке. И в какой-то момент просто вырубаюсь. Не выключив свет. Не выключив звук. Как есть.