Дождь на реке. Избранные стихотворения и миниатюры

О, жемчужина в лотосе, ах-х-х.

Сейчас.

Радость в сердце мгновенья.

Сейчас.

Пыл мгновения.

Сей миг.

Цветение мига.

Время — сфера,

а мгновение сейчас —

недвижимый центр,

и все течет сквозь него,

плот, странствующий с рекой,

беспечная поездка ангелов Дао.

Всегда сейчас.

До того как родился,

после того как умрешь:

сейчас.

Время течет сквозь ангелов,

как реки по каньонам.

Конечно, ангелы могут быть лишь

пространством между рекой

и кромкой каньона,

пустотой, что остается

после того, как вода размоет

то, что было,

начисто.

Мой брат Боб

был не ангел.

Боб умер,

но я его помню,

как реку в каньоне,

и, быть может, из-за постоянной боли

в изуродованной ноге, с которой жил,

он, когда мог, искал прибежища

в цветении мига.

Я помню ночь,

когда он, прикончив седьмой косяк убойной,

кивнул и провозгласил:

«К черту прошлое.

Оно уже случилось».

Реки не текут вспять.

Может, помнишь реку

там, где ее перешел,

или присел перекусить

у водопадов в конце весны,

но теперь вспоминаешь ее

в цветенье мига,

и если у меня слезы на щеках,

то оттого, что Боба здесь больше нет,

чтоб вспомнить вместе —

вспышку зимородка,

кайму сливок и пепла

ольховника, что трепетал на речном ветру, —

время не останавливается —

река скользит по каньону,

через заводи и водопады;

Боб был прав,

прошлое делось,

сгинуло, минуло,

но я не уверен,

и в горле застряли слезы,

машу я

на прощанье

с берега —

или из лодки.

Есть такая история,

возможно — апокриф,

про то, как учитель Дао, Лао-цзы,

уходил в глухомань,

и какой-то стражник на границе

узнал его и взмолился:

«О Учитель, подари нам истину

о таинстве времени», —

и Лао-цзы, верхом на осле,

обернулся и рассмеялся через плечо:

«Поздно останавливаться».

В другой версии этой истории

Лао-цзы разворачивает ослика

и возвращается к стражнику,

протягивает руку, касается его плеча,

смотрит в глаза и говорит:

«Одно могу сказать наверняка:

Будущее никогда не опаздывает,

и ты пошевеливайся».

Продолжительность мига

лучше всего измеряется,

как некогда требовали

длина и глубина времени:

«Встречаемся во Французском квартале в полночь».

(Хотя сам я предпочел бы:

«Иди же тотчас».)

Возможно, не все сейчасы

одинаковой протяженности

(гидравлическая точка зрения),

или все-таки равны

(механистический подход),

или они

воспринимаются по-разному

разными людьми

(эмпирический взгляд).

Великий спор об этом —

о природе времени — кипит,

и кое-кто из ребят уже начал

некрасиво обзываться:

«мудак расплывчатый», «тупица», «ангел».

Ну что вы, в самом деле.

«Время, —

писал Рексрот, —

милость вечности».

Что ни на минуту не означает,

что можно ждать

милостей от времени.

Грегори Пек

подстрелен в спину навек.

Рябые сливки и пепел

ольховой коры.

Твоя рука в моей,

мы смотрим на большой экран

и плачем:

О безымянная печаль

и злобство

мира —

временами

их как-то до черта.

Незнакомец в нашем ряду,

что прибыл на бордовом

«форде» 56 года,

кричит: «Не огорчайтесь.

Лучше всего в жизни то,

что можно до самой смерти

решать, стоила ли она того.

Уйма времени».

Человек позади нас

цедит сквозь зубы:

«Блин,

подстрелили

Грегори Пека

Навек.

О чем вообще

речь?»

А на экране

бандито, что подстрелил

Грегори Пека, пинает его в ребра,

сильно,

чтоб уж точно

добить,

а потом сдвигает сомбреро на затылок

и спускает курок ворованного «кольта».

И говорит трупу Грегори Пека,

лежащему в кровавой пыли:

«Самое время,

амиго».

Уже мгновения назад.

И вот он —

долгий, медленный,

безутешный плач.

А когда уняли слезы,

мы вышли из кино — про само время —

все еще держась за руки,

в ранний зимний вечер

под низкое, истертого никеля небо.