Дорога охотника 4

Эпилог Часть 1

Магистр Теренций умирал, и это было, пожалуй, единственное, в чём он теперь был уверен до конца.

Всё остальное — расползалось. Представления о мире, о своей профессии, о том, что такое «надёжная экспедиция» и «тщательно подготовленный маршрут», — всё это рассыпалось где-то там, между второй и третьей колонной, в глубине, куда ему хватило ума спуститься. И ведь сам же писал в отчёте Совету: «подготовка беспрецедентная, риски минимизированы, расчётное время — шесть недель». Риски минимизированы. Шесть недель. Чистая, красивая, академическая ложь, в которую он сам верил, пока своими глазами не увидел то, что ждало их за вторым ярусом.

Теперь он лежал под навесом из промасленной ткани, в полусотне миль от Столпов, и смотрел на свою правую руку. Руки больше не было. То есть она была — висела на привычном месте, пальцы иногда даже шевелились по команде, — но хозяин этой руки совершенно определенно знал: это не его рука. Это — чужая вещь, временно одолженная ему, и ее заберут обратно, как только посчитает нужным.

— Магистр.

Ольмер — молодой, подающий надежды, с дурацким пробором и привычкой записывать каждое слово учителя, даже когда учитель ругается на слугу, — присел рядом на корточки. В руках — доска, пергамент, грифель. Глаза красные. Трясётся. Держится, однако.

— Магистр, вы просили… когда сможете говорить… я здесь.

Теренций медленно моргнул — зажмурился и открыл, это теперь было главным его жестом согласия, потому что кивать он боялся: после того случая у ручья, когда голова повернулась чуть сильнее, чем ему хотелось, он старался вообще не двигать шеей.

— Пиши, — сказал он. Голос был свой. Пока свой.

Ольмер обмакнул грифель.

— Отчёт магистра Теренция, — продиктовал Теренций медленно, как будто каждое слово он отдельно выковыривал из горла. — Западная экспедиция. День… какой у нас сегодня, Ольмер?

— Двадцать третий, магистр.

— Двадцать третий день. Пиши: экспедиция признана… неудачной. Из одиннадцати человек, спустившихся на нижний уровень, поднялись — трое.

Ольмер писал быстро, не поднимая глаз. Умница.

— Причины потерь. Пункт первый. — Теренций помолчал, подбирая слова. Слова теперь были редким ресурсом, каждое нужно было беречь, не тратить попусту. — Недооценка исторических источников. Все имеющиеся упоминания о Столпах мы, Совет и лично я, классифицировали как «фольклорный материал». То есть — сказки. Пугалки для рыбаков и крестьян. Мы были… — он поискал слово, — … идиотами. Пиши как есть, Ольмер. Идиотами. Не смягчай.

— Магистр, я…

— Пиши.

Грифель чиркнул по пергаменту.

— Пункт второй. Нижний уровень — не гробница. Не архив. Не храм. Ничего из того, что мы ожидали найти. Нижний уровень — это… — Теренций закрыл глаза. За веками тут же встала картинка, которая теперь стояла там всегда: чёрная вода, неподвижная, как стекло, и отражения в этой воде. Отражения тех, кто был тут раньше. Отражения людей, которые были, но ещё не пришли. Отражения, которых никогда не было. — Нижний уровень — это место, где хранится что-то, что старше наших представлений о старости. И это «что-то» — активно. Пункт второй дополни словами: «Столпы обитаемы.».

— Пиши, Ольмер. Мне всё равно, что будет с моей карьерой. Мне теперь на очень многое — всё равно.

Грифель скрипнул. Лёг на пергамент.

— Пункт третий. Наблюдатели.

Теренций сглотнул. Горло саднило, во рту стояла одна и та же горечь, которую он чувствовал с той минуты, когда поднимался по последнему лестничному пролёту на поверхность. Металлическаягоречь, как будто всю дорогу он грыз медь.

— Наблюдатели — сущности, обитающие между… между уровнями. Выше нижнего, ниже поверхности. Физически — не описываются. Попытки зарисовки приводили к повреждению разума у двоих участников экспедиции, поэтому от визуального документирования мы отказались. Косвенные признаки: изменения температуры, синхронные провалы в памяти, ощущение чужого взгляда, отсутствие собственного отражения в полированных поверхностях. Подчёркиваю, Ольмер, это важно. Отсутствие отражения наблюдалось у магистра Гейвера перед его… утратой.

— Утратой, магистр?

— Пиши «утратой». Мы не знаем, погиб он или нет. Пусть будет нейтральная формулировка, никого ни в чём не обвиняющая. Архив такое любит.

Молодой кивнул и записал.

— Пункт четвёртый. — Теренций вдохнул, и вдох почему-то дался тяжело, как будто на грудь легла ладонь — огромная, чужая, очень спокойная. — Наблюдатели реагируют на присутствие. Не сразу. Они… знакомятся. Несколько часов, иногда сутки, они просто смотрят. Изучают. А потом начинают… — он поискал нейтральное слово, — … пробовать. Сначала — во снах. Потом — наяву. Признаки вторжения: чувство, что ты помнишь события, которых с тобой не было. Ощущение, что твоя собственная биография — чужая, прочитанная по книге. Перестаёт пахнуть еда. В последнюю очередь — случайные части тела начинают жить сама по себе.

Он посмотрел на свою руку. Рука вежливо лежала на одеяле.

— Пиши, Ольмер, — пиши честно: автор отчёта на момент составления находится на четвёртой стадии вторжения. Выше — пятая, то есть полная утрата контроля. Сколько у меня времени — не знаю. Неделя? Три дня? Час? Я не… — Теренций попытался улыбнуться, и уголок губ действительно поднялся, но ощущение было, будто это сделал кто-то, кому он вежливо разрешил пользоваться своим лицом. — Академическая честность требует указать это прямо. Указывай.

Теренцию было жаль парня — искренне, как никогда никого в жизни. Ольмер был хорошим учеником, лучшим за последние десять выпусков, и теперь ему предстоит ехать в столицу с этим пергаментом за пазухой, и его будут допрашивать, и трясти, и проверять на предмет «не прихватил ли чего с собой», и, если он не дурак — а он не дурак, — он половину правды оставит при себе, а другую половину изложит так, чтобы самому уцелеть. Это и будет его главный экзамен. Без профессоров, без оценок, без красивой грамоты.

— Пункт пятый и последний. — Теренций прикрыл глаза. — Рекомендация магистра Теренция Совету Академии. Слушай внимательно, Ольмер, это — самое важное. Столпы должны быть закрыты. Не исследованы. Не изучены. Не описаны в новом каталоге. Закрыты. Физически, магически, юридически. Любая экспедиция, отправленная туда после этой, приведёт к тем же результатам — я в этом уверен, как никогда ни в чём не был. И если Совет, прочитав этот отчёт, не примет мою рекомендацию — значит, в Совете сидят такие же идиоты, как я три месяца назад.

Он помолчал.

— Это я, конечно, не для отчёта. Это так, для себя. Не пиши.

Ольмер не писал.

— И ещё одно — вот это запиши. — Теренций снова закрыл глаза, потому что открытыми смотреть становилось всё труднее, под веками было темно и — как ни странно — спокойнее. — На обратном пути, на открытом участке, ученик Коль видел следы. Не наши. Три человека, движение с востока на запад, в сторону Столпов. Следы — свежие. Один из трёх — по манере передвижения сильно нечеловеческий. Пиши дословно: «нечеловеческий характер следа». Академия это поймёт, кому надо.

Грифель замер.

— Магистр… трое? На Столпы? Сейчас?

— Трое. Сейчас. И — это моё личное мнение, не отчёт — я не уверен, что они туда не дойдут. Наблюдатели реагируют на каждого по-своему. Кого-то пробуют сразу, кого-то — обходят. Кого-то — боятся. Я видел одно отражение в нижнем зале, которое было не моим. Мужчина, в странной одежде, с лицом, которое я до конца не разглядел. Отражение стояло на берегу той воды — и Наблюдатели его обходили.

— Магистр, вы хотите сказать…

— Ничего я не хочу сказать, Ольмер. Я устал. Запиши то, что я продиктовал, запечатай и вези в столицу. Если ты меня встретишь по дороге — идущим в обратном направлении… не подходи.Не слушай, что бы оно тебе ни говорило моим голосом. Лучше сразу ножом по горлу. Без колебаний. Я тебе это приказываю как магистр.

Ольмер не ответил.

— Ольмер.

— Да, магистр.

— Скажи это вслух. «Я тебя зарежу, если встречу».

Пауза. Долгая. Очень долгая.

— Я вас зарежу, магистр. Если встречу.

— Умница, — сказал Теренций. — А теперь иди. Бери Коля, бери лошадь, и — на восток. Не оглядывайся. Если услышишь, что я тебя зову, — тем более не оглядывайся. Это буду уже не я.

Граф Мирен сидел за столом и ел.

Он ел всегда, когда получал особенно плохие новости: так было с юности, привычка, на которую он давно перестал обращать внимание, даже поимел с этого определенную пользу. Посторонним казалось, что его светлость в момент катастрофы демонстрирует поразительное хладнокровие — вон, аппетит не пропал, жуёт как ни в чём не бывало. На самом деле граф жевал, потому что в моменты, когда хотелось кого-нибудь убить, занятые челюсти помогали сдерживаться. Старый трюк. Бабушка учила, давно.

Перед ним стояла тарелка с холодной бараниной. Мясо было вкусным — повар у графа был хороший, не зря обходился как три хороших стражника. Граф аккуратно отрезал ломтик, поднёс ко рту, прожевал. Корвин стоял напротив и ждал.

— Продолжай, — сказал граф, не поднимая глаз.

— Объект прошёл Мёртвую рощу. С ним — двое. Один — гильдейский, этот ваш Тихий. Вторая — личность, которую мы идентифицировать не смогли. Женщина,явно неплохой боец. Возможно, тоже Гильдия.

— Почему «возможно»?

— Потому что Гильдия официально в этой истории не участвует.

Граф медленно кивнул. Прожевал ещё кусок.

— А неофициально, Корвин, она в нейдавно по уши. Унашей с вами ситуации интерес такой, что Гильдия будет туда соваться, сколько бы раз она ни клялась, что не сунет носа.

Корвин не ответил. Ответа и не ждали.

— Барон?

— Барон безвылазносидит в замке. А вот сын барона — Виттор — выехал на юг, к границе с вашими землями, с малой дружиной. По нашим данным, ищет следы экспедиции графа Мирена, которая могла «случайно» оказаться на баронской территории.

— Моей экспедиции, — усмехнулся граф. — Какая у меня, оказывается, активная жизнь. Ну давай дальше.

— Ворняя роща зачищена. Нашими силами. Тела убраны, следы — в пределах возможного. Но один из людей Виттора, по всей видимости, успел снять с убитых медальоны до нашего прихода. Один медальон он увёз в замок.

Вот это граф прожевать спокойно не смог. Отложил вилку. Аккуратно. Положил — не швырнул.

— Один медальон. Из скольких.

— Из четырёх, которые мы недосчитались. Остальные три, скорее всего, у барона уже лежат на столе.

— Скорее всего, — повторил граф с нажимом. — Корвин, скажи мне как старому другу: ты когда-нибудь слышал, чтобы «скорее всего» кого-то спасло от публичного обвинения?

— Никогда, ваша светлость.

— И я не слышал. Значит, барон скоро сможет официально обвинить меня в вторжении. У него будет на руках — что? Вещественное доказательство, трупы, — правда, без трупов, но вещественное есть, — и, видимо, выживший командир, который расскажет всю историю со своей, понимаешь, поправкой. А у меня — бумага императору про культ, которая всё ещё идёт по инстанциям и до Трона доползёт в лучшем случае через месяц. Как тебе расклад, Корвин?

— Расклад неприятный, ваша светлость.

— Расклад такой, что я сижу и ем баранину, а мог бы — рвать зубами кого-нибудь из своих подчинённых. Это, в общем, можно считать удачей в этот прекрасный день. Для подчинённых.

Граф помолчал. Снова взял вилку. Отрезал ломтик. Прожевал.

— Мастер Нерис и мастер Ильва где?

— Выехали три ночи назад. Маршрут — через северный перевал, так быстрее, хотя и опаснее. Расчётное время в районе, где последний раз видели объект, — шесть-семь дней.

— Шесть-семь, — задумчиво повторил Мирен. — А за эти шесть-семь дней объект может быть уже глубоко в диких землях.На что их расчеты опираются?

— Видимо, на маршрут. Охотник идёт в сторону западных руин.

— В сторону западных руин, — медленно повторил граф и отложил вилку второй раз.

Он всё понял. И в голове у него сложилась картина, которой он до сих пор сознательно избегал — слишком она ему не нравилась, слишком отдавала чем-то суеверным, чуть ли не дедовским. Но теперь избегать стало нельзя, и граф позволил себе её увидеть.

Охотник идёт к Столпам. Охотник, носящий метку Глубинного. Охотник, у которого, по данным его, графа, агентуры, последние недели — чёткая цель. Охотник, за которым параллельно идут: его, графа, убийцы; баронские разведчики; люди Храма; возможно, культ, от которого парня вроде бы спасли, или «спасли»,да. И все они — идут в одно место. В место, о котором в архивах Академии есть две строчки, и обе заканчиваются формулировкой «дальнейшие исследования прекращены по решению Совета».

Это — воронка. Всё сходится туда — как вода в слив.

Граф вдруг подумал о своём деде. Старый был крепкий, дожил до девяноста, на склоне лет стал бояться одной-единственной вещи — не болезни, не бедности, не смерти, а темной воды в колодце. Наотрез отказывался пить из колодца во дворе замка, велел носить воду из ручья за полмили. Домашние считали это стариковской причудой. Граф — тогда ещё подросток — считал так же. Сейчас, впервые за сорок лет, он вдруг подумал: а вдруг дед былправ. Вдруг дед просто дожил до возраста, когда начинают понимать вещи, от понимания которых молодёжь благополучно защищена.

— Корвин.

— Да, ваша светлость.

— Гадюка — где?

— Здесь. Прибыл вчера, ночью. Я не докладывал, потому что…

— Потому что я сказал «не докладывать, пока сам не спрошу». Проведи.

Корвин молча вышел. Граф успел отрезать ещё ломтик баранины — но не донёс до рта. Положил обратно на тарелку.

Человек, которого привели через десять минут, был похож на множество людей, кого граф видел за свою долгую и разнообразную жизнь. Это был главныйталант Гадюки: увидев его один раз, ты бы не смог его описать и через час. Он был весь — средний. Рост средний. Лицо среднее. Одежда — приличная, небогатая, ничем не примечательная. Голос, когда заговорил, оказался тоже средним. Граф знал людей, которые умели быть незаметными, даже обучал часть из них сам. Гадюка был не обучен, он всегда был таким.

— Ваша светлость.

— Спасибо, что откликнулся.

— Деньги, — сказал Гадюка. — Деньги хорошие, да и просьба интересная. Два основания прийти,и оба очень весомые.

Мирен налил себе вина. Гадюке не предложил.

— Ты в курсе того, что уже отправлены Нерис и Ильва?

— В курсе.

— И?

— Я никогда не работаю один, если заказчик уже нанял кого-то другого. Это плохая манера.

— То есть — не берёшься?

— Берусь. Нерис и Ильва хороши, но объект ваш лучше. Они на него потратят время, силы, возможно, друг друга, если он их стравит. Да и, ваша светлость, если я правильно прочёл ситуацию, — вы и сами не до конца верите, что они справятся. Иначе бы не вызывали меня.

Граф молчал.

— Я пойду параллельно. Не мешая им. Они будут пытаться взять объект там, где его, по логике, полагается брать. Я — буду ждать там, где он окажется после.

— После?

— Там, куда он идёт, ваша светлость. Столпы. Я не пойду с востока, как они. Я пойду с запада. Через северные тропы, через старую дорогу, которой не пользовались с тех времён, когда о графах Миренах ещё никто не слышал. Я выйду в низину раньше вашего объекта — на сутки, может, двое. И буду ждать.

Мирен несколько секунд смотрел на него, как будто пытался найти в лице хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом. Не находил.

— Ты бывал там?

— Бывал.

— Когда?

— Это не существенно.

— Вернулся же.

— Вернулся.

— Значит,это возможно.

— Все возможно, ваша светлость.

— Обьект не должен дойти до Столпов.

— Как скажете, ваша светлость.

Виттор вернулся с южной границы ближе к полуночи — грязный, уставший, с таким выражением лица, которое барон знал у сына с детства. В тринадцать лет с таким лицом Виттор приходил к отцу после первой успешной охоты, когда, зарезав подранка, увидел, как тот смотрит на него до последней секунды. В семнадцать — когда первый раз привёл в замок в наручниках своего бывшего приятеля, вставшего на путь лесного разбоя. Теперь — в тридцать с небольшим — вот с этим же лицом он входил в отцовский кабинет, стягивая на ходу перчатки.

— Садись, — сказал барон. — И рассказывай.

Виттор сел. Стянул вторую перчатку. Налил себе воды из кувшина — не вина, именно воды, — и выпил весь кубок залпом.

— Я видел следы, — сказал он, когда поставил кубок. — На плато. Три пары. Наши, по первым оценкам, прошли там часов за сорок до нас, не больше. Значит, догонять — бессмысленно, они уже спускаются в низину. Может быть — уже в низине.

— Точно трое?

— Точно. Один — охотник, это по походке. Рисунок следов у него… я теперь его ни с чем не перепутаю, за месяц наслушался описаний. Вторая — по весу, по длине шага — женщина. Третий — мужчина средних лет, хромает на правую, видимо — старая травма, но хромота не мешает, шаг ровный.

— Хорошо, — кивнул барон. — Что ещё?

— Ещё — четыре пары солдатских следов. С востока, ходом на сутки позже.

Барон тяжело откинулся в кресле.

— Графские?

— По рисунку подошвы — нет. Рисунок другой. Я бы сказал — не местный вообще. Такие подошвы делают в двух-трёх мастерских, и все эти мастерские — в столице. Столичный товар. Дорогой.

— Наёмники, — тихо сказал Шалом. — Столичные. Из дорогих.

— Их было четверо?

— Четыре пары. Но следы шли двумя парами. То есть двое идут вместе и двое идут вместе, но не как одна группа. Как две группы, которые движутся параллельно и знают друг о друге. Это — не обычный патруль.Словно кто-то послал две группы на одну цель. Для надёжности.

Маркус медленно потёр переносицу.

— Значит, так, — сказал наконец Крейг. — Расклад у нас такой. Граф — в бешенстве, отправил убийц высшего разряда. Храм — наблюдает, и, по твоему, Агата, взгляду, вмешиваться пока не собирается, так?

— Настоятельница пока сторонница сдкржаности, — осторожно ответила Сестра. — Пока. На сколько — не скажу. У нас, знаете ли, имеются свои внутренние сложности.

— Знаю. А ещё мы теперь точно знаем, что в низине к Столпам сходятся как минимум три группы: Рик с его двумя, наёмники графа, и… по моим ощущениям — ещё кто-то.

— Кто? — резко спросил Виттор.

— Не знаю, — спокойно ответил барон. — Но я всю жизнь прожил в этих землях, мальчик мой. И я тебе скажу одну вещь, которую мой отец говорил мне в примерно твои годы. Когда в один и тот же лес начинают идти больше двух групп с разными целями — в этом лесу обязательно обнаруживается третья сторона, о которой никто из сошедшихся не знал. Всегда. Без исключений. Называй это законом природы, называй правилом, называй суеверием — мне всё равно. Третья сторона есть.

Виттор хмыкнул.

— Ты думаешь, это люди Академии?

— Я думаю, что это может быть кто угодно. Академия. Имперские наблюдатели, которых старый Карл отправил после письма Мирена. Остатки того культа, который, как все мы делаем вид, уже разгромлен. Гильдия. — Барон посмотрел на Маркуса. — Извините,сестра Агата, ваши коллеги тоже в списке.

— Принято, — кивнула храмовница.

— И значит, — продолжил барон, — мы имеем вот что. Место, к которому движется Рик, — это место, которого раньше стороной обходили все. А теперь к нему движутся все. Это, согласитесь, интересное изменение общественного мнения. За каких-то три месяца. Три месяца, друзья мои, — это ничто. Это — ничтожный срок для любых исторических изменений.

— И это из-за охотника?

— Я думаю, что охотник — это спусковой крючок. А пружина — она там давно, и она была сжата, и кто-то её удерживал, а теперь удерживать перестали. И она начинает распрямляться. Вопрос только — в какую сторону.

— Барон. Я должна отправить донесение. Настоятельница мне дала чёткие указания — о всех событиях, связанных с объектом, сообщать немедленно. Я до сих пор немного…тянула. Но после того, что рассказал Виттор, тянуть больше нельзя.

— Посылай, — кивнул барон. — Я даже не буду тебя просить сгладить формулировки. Пиши как есть.

— Она умный человек.

— Тогда тем более посылай.