Древнеарийская философия том 1 и том 2

Согласно физико-математическому приложению 1, оператор дифференцирования в теле тензооктанионов имеет самый общий вид среди применяемых в естествознании операторов дифференцирования. Нет никаких сомнений в том, что данное обстоятельство свидетельствует в пользу тензооктанионов.

И вообще, как показывается в физико-математическом приложении 3 (ФМ3), использование тензооктанионов позволяет не только записывать формулы, не реализуемые в иных алгебраических системах, но и формальным образом автоматически учитывать большее количеством информации, чем, например, в случае алгебраической основы, используемой современной наукой в классической механике. Помимо приведённых в физико-математическом приложении 3 (ФМ3) примерах, наиболее ярко подобное расширение отражается в случае описания движения жидкостей и газов.

Собственно говоря, комплексные числа, являющиеся упрощённым вариантом тензооктанионов, уже давно применяются в современной науке для описания спокойных, свободных от завихрений движений жидкости или «ламинарных движений». Но, операция умножения тензооктанионов позволяет описывать обладающие вращательными характеристиками буйные движения жидкости и газов, известные как «турбулентные движения».

Подобные турбулентные движения являются примерами «неравновесных процессов», характеризуемых отсутствием возможности возврата назад через пройденные состояния. Лежащий в основе функционирования Мироздания принцип сжимающихся отображений приводит к тому, что вместе с ними в Мироздании преобладают зачастую тесно переплетённые с неравновесными процессами «необратимые процессы».

В отличие от них «обратимые процессы», отражая ситуацию циклических движений, описывают возможности реализации обратного движения, и потому тесно связаны с «равновесными процессами». Из-за неизбежности прогресса Высшего Промысла, обратимые процессы составляют небольшую часть всех протекающих в проявленном мире событий.

Разумеется, тот факт, что современная наука строит свой инструментарий в основном с опорой на аппарат описания обратимых процессов, представляет собой серьёзный недостаток её методологии. Существует много примеров как такой недостаток, причём в самых различных отраслях знаний, снимается в древнеарийской философии.

Как кажется автору, наиболее впечатляющим примером является вывод на основе принципа голографичности различного рода шумов, имеющих самое широкое применение⁵³. К их числу относится «флинкер-шум» или «розовый шум».

Очень «любопытно, что флинкер-шум встречается в природе в самых неожиданных проявлениях, например, скорости океанских течений, потоке песка в песочных часах, пассажирских потоках на скоростных железных дорогах в Японии, а также годовом стоке Нила за последние 2000 лет»⁵⁴. И, «если построить график громкости звучания какого-нибудь произведения классической музыки, то опять-таки получится флинкер-шум!»⁵⁵.

Однако, в рамках ортодоксальной науки «общего принципа, объясняющего происхождения розовых шумов, не найдено, хотя он, казалось бы, носится в воздухе»⁵⁶. И подобных патовых ситуаций сколько угодно.

Например, точное решение уравнения Шредингера для случая электронного атома неизвестно⁵⁷. Как следствие, используются приближённые методы, дающие, по причине несовершенства методологии ортодоксальной науки, немалую ошибку и разнобой данных⁵⁸, которые ставят под вопрос сам факт возможности их адекватного применения.

Сущность религии и идолопоклонство. Абстрактность древнеарийской философии, особенно такой её квинтэссенции как Бога, закономерно приводит к нежелательности изображения Всевышнего. Именно поэтому ещё с древнейших времён признавалось нежелательным иметь изображение Бога ни на небе, ни на земле, ни под землёй, ни на дереве, ни на камне, а также его воплощений в любой форме.

Иной подход есть «идолопоклонство». Иначе говоря, поклонение части, например, конкретному воплощению единой и всеохватной абстрактности, в извращённом виде нередко превращаясь в почитание с обожествлением тех же камней, деревьев, холмов и иных фетишей, а также принимаемых за Бога изображений, отрицает возможность понимания сокровенной сущности Мироздания и Сотворившего его Всевышнего.

Подобная религиозная традиция считается «монотеизмом». Он отрицает более или менее самостоятельную ценность чего-либо на фоне абстрактной вечности Всевышнего.

Монотеизму противопоставляется «политеизм», признающий за частными явлениями подобное частичное достоинство. Но, подобно монотеизму политеизм также рекомендует не увлекаться частностями, и, напоминая о власти Всевышнего над Мирозданием, призывает не творить себе кумиров.

Разумеется, над всеми религиями стоит являющаяся их концептуальной основой древнеарийская философия. Но, в отличие от своих копий, являющихся религиями веры, древнеарийская философия представляет собой религию знания.

Подобный взгляд даёт адекватное современным условиям определение идолопоклонства, под которым следует понимать приверженность прежней, ставшей уже неверной полностью или частично информации прикладного типа. Конечно же, частным случаем идолопоклонства является любовь к гипертрофированному употреблению математики, которой на каждом шагу грешит ортодоксальная наука.

Дело в том, что знаниям и методикам их применения не надо слепо поклоняться. Их следует использовать на благо человечества, ибо только тогда от них бывает польза, тем более, что именно для такого применения они и предназначены.

Впрочем, современную науку можно понять. Лишённая единой картины Мироздания, она вынуждена искать истину вовсе не там, где такое следует делать, а там, где светло.

В результате, не имея общего представления и углубляясь в частности, ортодоксальная наука, впав в кризисную ситуацию, о которой будет подробно говориться в главе 2, полностью признала своё бессилие и неадекватность. Как говориться, лицом к лицу лица не различишь, ибо великое видится только на расстоянии.

Глава 2. Кризис сионизма.

«Мужи, чьей мудростью был этот мир пленён,

В которых светочах познанья видел он,

Дороги не нашли из этой ночи тёмной,

Посуесловили и погрузились в сон»

Омар Хайям, персидский поэт и математик.

В отличие от древнеарийской философии ортодоксальная наука и стоящей за нею сионизм демонстрирует полное бессилие в объяснении ключевых вопросов устройства Мироздания. И только мощная система контроля научного творчества позволяет глобальной синагоге держать большую часть человечества в неведении о таком прискорбном для неё факте.

Что день грядущий им готовит? Впрочем, ситуация ухудшается стремительно, и образовавшийся нарыв обмана может лопнуть в любой момент. В принципе, данный процесс, хотя и находится в зародыше, уже пошёл.

Горькие признания. Положение становится настолько серьёзным, что на данную тему пишутся уже целые книги. Некоторые из них имеют весьма характерное название «Математика. Утрата определённости»¹.

Необходимо отметить, что, несмотря на засилье сионистов, они даже доступны и простому смертному. И о том, чему они посвящены, без какой-либо туманной завесы говорится уже в их вступлении².

«Эта книга – о глубоких изменениях, которые претерпели взгляды человека на природу и роль математики. Ныне мы знаем, что математика не обладает теми качествами, которые некогда снискали ей всеобще уважение и восхищение. Наши предшественники видели в математике непревзойдённый образец строгих рассуждений, свод незыблемых «истин в себе» и истин о законах природы. Главная тема этой книги – рассказ о том, как человек пришёл к осознанию ложности подобных представлений и к современному пониманию природы и роли математики. Краткий обзор избранной темы содержится уже во введении. Отдельные разрозненные факты можно было бы собрать воедино, если проследить историю математики во всех деталях. Но тем, кого интересуют, главным образом, разительные перемены, происшедшие в наших взглядах на природу и роль математики, более доступен и понятен прямой подход, свободный от второстепенных частностей и, тем самым, позволяющий выделить общие идеи. Возможно, многие математики предпочли бы вести откровенный разговор о современном статусе своей науки в узком кругу профессионалов. Публичное обсуждение возникающих трудностей они считают таким же проявлением дурного вкуса, как разглашение перед посторонними семейных тайн. Но мыслящие люди должны отчётливо сознавать сильные и слабые стороны тех средств, которыми они располагают. Ясное понимание ограниченности (равно как и возможностей) того или иного подхода приносит несравненно больше пользы, чем слепая вера, способная исказить наши представления или даже привести к краху»

Необходимо отметить, что речь идёт не только о математике, но и о мировоззрении. Иначе говоря, если говорить по существу, то обсуждается, ни много, нимало, крах сионистских мировоззренческих стереотипов.

Обескураживающая реальность. Итак, для сионистов всё «то, что ранее казалось надёжной твердью, в действительности оказалось предательской топью»³. Впрочем, это ещё полбеды.

Настоящей бедой является то обстоятельство, что информация о столь глубоком кризисе науки объективно не представлена всему человечеству. Объяснить данный факт можно только существованием филиала международного еврейского заговора в науке, и ниже в настоящей главе такой точке зрения не раз будут даны подтверждения.

Проблема ума и безумия. Согласно известному анекдоту, пессимист отличает от оптимиста тем, что пессимист скажет про заполненную наполовину своей ёмкости бутылку, что она наполовину пустая, а оптимист, соответственно, что она наполовину полная. Подобно столкновению таких двух точек зрения М. Клайн в альтернативу своей книге «Математика. Утрата определённости» выпустил ещё и книгу «Математика. Поиск истины»⁴.

Если обобщить содержание данных двух книг в одной фразе, то будет недоумение по поводу того, как математика, утрачивая определённость, каким-то образом сумела найти истину. В таком свете вовсе не удивительно, что среди деятелей сионисткой науки достаточное число тех, у кого голова является местом пересечения ума и безумия.

И здесь нет нагнетания страстей и эмоций вместе с использованием недопустимых методов для дискредитации противника, ибо сам М. Клайн задаётся вопросом: «Может ли тело продолжать жить, если разум и дух помутились?»⁵. И сам на него отвечает: «Может! И это относится и к человеку, и к математике»⁶.

Однако, поскольку «краткий обзор избранной темы содержится уже во введении», то автор даёт возможность М. Клайну высказаться по данному вопросу без спешки, каких-либо изъятий, хотя и вкратце, ибо он такие вещи может делать. Принадлежащая его перу цитата целиком составляет содержимое следующего подпараграфа⁷.

О чём не часто говорят? Одни трагедии порождают войны, голод, чуму, другие – в мире идей – вызваны ограниченностью человеческого разума. Эта книга – горестный рассказ о бедствиях, выпавших на долю математики – наиболее древнего и не имеющего себе равных творений людей, плода их неустанных и многообразных усилий, направленных на использование способности человека мыслить.

Можно также сказать, что эта книга на общедоступном уровне повествует о расцвете и закате величия математики. Позволительно спросить: уместно ли говорить об упадке математики в наше время, когда её границы расширились, когда научная деятельность в области математики ведётся во всё возрастающих масштабах и достигла небывалого расцвета, когда ежегодно публикуются тысячи работ по математике, всё большее внимание привлекают вычислительные машины и когда поиск количественных соотношений захватывает всё новые области, особенно в биологических и социальных науках? В чём же причина трагедии? Прежде чем ответить на эти вопросы, следует напомнить, какие достижения математики снискали ей высочайший авторитет, всеобщее признание и славу.

С самого зарождения математической науки как самостоятельной отрасли знания (у колыбели которой стояли древние греки) и на протяжении более чем двух тысячелетий математики занимались поиском истины и добились на этом пути выдающихся успехов. Необозримое множество теорем о числах и фигурах, казалось, служило неисчерпаемым источником абсолютного знания, которое никогда и никем не может быть поколеблено.

За пределами самой математики математические понятия и выводы явились фундаментом замечательных научных теорий. И хотя новые факты устанавливались в результате сотрудничества математики и естествознания, опирающегося на данные, имеющие нематематический, скажем физический, характер, они казались столь же непреложными, как и принципы самой математики, потому что предсказания, которые делались на основе математических теорий в астрономии, механике, оптике и гидродинамике, необычайно точно совпадали с данными наблюдений и экспериментов. Математика давала ключ к глубокому постижению явлений природы, к пониманию, заменявшему тайну и хаос законом и порядком. Человек получил возможность с гордостью взирать на окружающий мир и заявлять, что ему удалось раскрыть многие тайны природы, по существу оказавшиеся серией математических законов. Убеждением в том, что истины открывают математики, проникнуто известное высказывание Лагранжа: «Ньютон был счастливейшим из смертных, ибо существует только одна Вселенная, и Ньютон открыл её законы».

Для получения своих удивительных, мощных результатов математика использовала особый метод – метод дедуктивных выводов из небольшого числа самоочевидных принципов, называемых аксиомами; этот метод знаком каждому школьнику – прежде всего из курса геометрии. Природа дедуктивного вывода такова, что она гарантирует истинность заключения, если только истинны исходные аксиомы. Очевидная, безотказная и безупречная логика дедуктивного вывода позволила математикам извлечь из аксиом многочисленные неоспоримые и неопровержимые заключения. Эту особенность математики многие отмечают и поныне. Всякий раз, когда нужно привести пример надёжных и точных умозаключений, ссылаются на математику.

Успехи, достигнутые математикой с помощью дедуктивного метода, привлекли к ней внимание величайших мыслителей. Математика наглядно продемонстрировала возможности и силу человеческого разума. Почему бы не воспользоваться, спросили мыслители, столь хорошо зарекомендовавшим себя дедуктивным методом для постижения истин там, где прежде безраздельно властвовали авторитет, традиция и привычка, – в философии, теологии, этике, эстетике и социальных науках? Человеческий разум, столь эффективный в математике и в математической физике, мог бы стать арбитром помыслов и действий также и в других областях, приобщив их к красоте истины и истинности красоты. В эпоху, получившую название эпохи Просвещения (или Века разума), методология математики и даже некоторые математические понятия и теоремы были применены к другим областям человеческой деятельности.

Обращение к прошлому – плодотворный источник познания настоящего. Созданные в начале XIX в. необычные геометрии и столь же необычные алгебры вынудили математиков исподволь – и крайне неохотно – осознать, что и сама математика, и математические законы в других науках не есть абсолютные истины. Например, математики с досадой и огорчением обнаружили, что несколько различных геометрий одинаково хорошо согласуются с наблюдаемыми данными о структуре пространства. Но эти геометрии противоречили одна другой – следовательно, все они не могли быть одновременно истинными. Отсюда напрашивался вывод о том, что природа построена не на чисто математической основе, а если такая первооснова и существует, то созданная человеком математика не обязательно соответствует ей. Ключ к реальности был утерян. Осознание этой потери было первым из бедствий, обрушившихся на математику.

В связи с появлением уже упоминавшихся новых геометрий и алгебр математикам пришлось пережить шок и другого рода. Математики настолько уверовали в бесспорность своих результатов, что в погоне за иллюзорными истинами стали поступаться строгостью рассуждений. Но когда математика перестала быть сводом незыблемых истин, это поколебало уверенность математиков в безукоризненности их теорий. Тогда им пришлось взяться за пересмотр своих достижений, и тут они, к своему ужасу, обнаружили, что логика в математике совсем не так уж и тверда, как думали их предшественники.

По существу развитие математики имело алогичный характер. Это алогичное развитие включало в себя не только неверные доказательства, но и пропуски в доказательствах и случайные ошибки, которых можно было бы избежать, если бы математики действовали бы более осмотрительно. Такие досадные изъяны отнюдь не были редки. Но алогичность развития математики заключалась также в неадекватном толковании понятий, в несоблюдении всех необходимых правил логики, в неполноте и недостаточной строгости доказательств. Иными словами, чисто логические соображения подменялись интуитивными аргументами, заимствованными из физики, апелляциями к наглядности и ссылками на чертежи.

Но и когда всё это было установлено, математика по-прежнему оставалась эффективным средством описания природы. Кроме того, математика сохранила привлекательность и сама по себе как область чистого знания, и в умах многих, особенно пифагорейцев, являлась частью реальности, представляющей самостоятельный интерес. Учитывая это, математики решили восполнить пробел в логическом каркасе своей науки и перестроить заново те её части, в которых обнаружились изъяны. Движение за математическую строгость приобрело широкий размах во второй половине XIX в.

К началу XX в. математики стали склоняться к мнению, что желанная цель, наконец, достигнута. И хотя им пришлось признать, что математика даёт лишь приближённое описание природы, и многие утратили веру в то, что природа основана на математических принципах, математики по-прежнему продолжали возлагать большие надежды на проводимую ими реконструкцию логической структуры математики. Но не успели смолкнуть восторги по поводу якобы достигнутых успехов, как в реконструированной математике в свою очередь обнаружились противоречия. Обычно эти противоречия принято называть парадоксами – эвфемизм, позволяющий тем, кто его использует, обходить молчанием кардинальное обстоятельство: там, где есть противоречия, там нет логики.

Ведущие математики и философы начала XX в. сразу же попытались разрешить возникшие противоречия. В результате возникло четыре подхода к математике, которые отчётливо сформулированы и получили значительное развитие; у каждого из этих подходов нашлось немало приверженцев. Все четыре направления стремились не только разрешить известные противоречия, но и гарантировать, что в будущем не появятся новые противоречия, то есть, старались доказать непротиворечивость математики. Интенсивная разработка оснований математики привела к другим результатам. Приемлемость некоторых аксиом и принципов логики дедуктивного вывода также стала яблоком раздора: позиции школ по этим вопросам разошлись.

В конце 30-х годов XX в. математик мог бы принять один из нескольких вариантов оснований математики и заявить, что проводимые им математические доказательства, по крайней мере, согласуются с догматами избранной им школы. Но тут последовал удар ужасающей силы: вышла в свет работа Курта Гёделя, в которой он, среди прочих важных и значительных результатов, доказал, что логические принципы, принятые различными школами в основаниях математики, не позволяют доказать её непротиворечивость. Как показал Гёдель, непротиворечивость математики невозможно доказать, не затрагивая самих логических принципов, замкнутость которых весьма сомнительна. Теорема Гёделя вызвала смятение в рядах математиков. Последующее развитие событий привело к новым осложнениям. Оказалось, например, что даже аксиоматический дедуктивный метод, столь высоко ценимый в прошлом как надёжный путь к точному знанию, небезупречен. В результате этих открытий число различных подходов к математике приумножилось, и математики разбились на ещё большее число группировок.

В настоящий момент положение дел в математике можно обрисовать примерно так. Существует не одна, а много математик, и каждая из них, по ряду причин, не удовлетворяет математиков, принадлежащих к другим школам. Стало ясно, что представление о своде общепринятых, незыблемых истин – величественной математике начала XIX в., гордости человека – не более чем заблуждение. На смену уверенности и благодушию, царившему в прошлом, пришли неуверенность и сомнения в будущем математики. Разногласия по поводу оснований самой «незыблемой» из наук вызвали удивления и разочарование (чтобы не сказать больше). Нынешнее состояние математики – не более чем жалкая пародия на математику прошлого с её глубоко укоренившейся и широко известной репутацией безупречного идеала истинности и логического совершенства.

Как думают некоторые математики, расхождения во мнениях относительно того, что следует считать настоящей математикой, когда-нибудь будут преодолены. Особое место среди тех, кто так считает, занимает группа ведущих французских математиков, пишущих под коллективным псевдонимом Никола Бурбаки⁸:

«С древнейших времён критические пересмотры оснований математики в целом или любого из её разделов почти неизменно сменялись периодами неуверенности, когда возникали противоречия, которые приходилось решать… Но вот уже двадцать пять веков математики имеют обыкновение исправлять свои ошибки и видеть в этом обогащение, а не обеднение науки; это даёт им право смотреть в будущее спокойно»

Но гораздо больше математиков настроено пессимистически. Один из величайших математиков XX в. Герман Вейль сказал в 1944 г.:

«Вопрос об основаниях математики и о том, что представляет собой, в конечном счёте, математика, остаётся открытым. Мы не знаем какого-то направления, которое позволит, в конце концов, найти окончательный ответ на этот вопрос, и можно ли вообще ожидать, что подобный «окончательный» ответ будет когда-нибудь получен и признан всеми математиками. «Математизирование» может остаться одним из проявлений творческой деятельности человека, подобно музицированию или литературному творчеству, ярким и самобытным, но прогнозирование его исторических судеб не поддаётся рационализации и не может быть объективным»

Говоря словами Гёте, «история науки – сама наука».

Разногласия по поводу того, что такое настоящая математика, и существование многочисленных вариантов оснований математики не только серьёзно сказались на самой математике, но и оказали самое непосредственное влияние на физику. Как мы увидим далее, наиболее развитые физические теории ныне полностью «математизированы». (Разумеется, выводы таких теорий интерпретируются посредством так или иначе наблюдаемых «чувственных», подлинно физических объектов: сидя у радиоприёмников, мы слышим реальные голоса, чему не мешает отсутствие представления о том, что такое радиоволны.) Поэтому учёных – даже тех, кто не работает непосредственно над решением фундаментальных проблем, – не может не занимать вопрос о судьбах математики, которую они могут применять с уверенностью, не рискуя затратить годы на изыскания, некорректные в силу сомнительности использования математического аппарата.

Утрата критериев абсолютности истины, всё возрастающая сложность математики и естественных наук, неуверенность в выборе правильного подхода к математике привели к тому, что большинство математиков оставили вопросы оснований. С проклятием «Чума на оба ваших дома!» они обратились к тем областям математики, где методы доказательства казались им надёжными. Они нашли также, что проблемы, придуманные человеком, более привлекательны и легче поддаются решению, чем проблемы, поставленные природой.

Кризис математики и порождённые им конфликты по поводу того, что такое настоящая математика, отрицательно сказались и на применении математической методологии ко многим областям культуры: к философии, социальным и политическим наукам, этике и эстетике. Надежда на то, что удастся найти объективные, непреходящие законы и эталонные образцы знания, развеялась. «Век разума» закончился.

Несмотря на неудовлетворительное состояние математики, многочисленные существенно различные подходы, разногласия по поводу приемлемости аксиом и опасности возникновения новых противоречий, могущих подорвать значительную часть математической науки, многие математики продолжают применять математику для описания физических явлений и даже расширяют сферу её применимости на экономику, биологию и социологию. Безотказная эффективность математики подсказывает две темы для обсуждения. Во-первых, такая эффективность может рассматриваться как критерий правильности. Разумеется, подобный критерий имеет временный характер: то, что сегодня считается правильным, в дальнейшем может оказаться неверным.

Вторая тема ставит нас перед загадкой: почему математика вообще эффективна, если вопрос о том, что такое математика, вызывает столько споров⁹? Не творим ли мы чудеса, пользуясь при этом несовершенными средствами. Пусть человек заблуждается, но разве может и природа также заблуждаться до такой степени, чтобы поддаться математическому диктату человека? Безусловно, нет. А как быть с успешными полётами на Луну, исследованиями Марса и Юпитера, ставшими возможными благодаря технике, существенно зависящей от математики: разве они не подтверждают математические теории космоса? Как же можно в таком случае говорить об искусственности и неединственности математики? Может ли тело продолжать жить, если разум и дух помутились? Может! И это относится и к человеку, и к математике. Итак, нам надлежит выяснить, почему, несмотря на столь шаткие основания и взаимоисключающие теории, математика оказалась столь непостижимо эффективной.

Блеск и нищета сионизма. Впрочем, во всяком случае, по мнению автора, М. Клайн поставленную перед собой проблему не только решил, но даже и не пытался её хоть как-то прояснить. И нам придётся выполнить за него такую работу.

Трещина в фундаменте. Но нельзя, однако, сказать, что М. Клайн вообще ничего не сделал. В частности, он произвёл достаточное число обобщений печального положения дел в ортодоксальной науке.

Разумеется, на фоне того, что «математика оказалась столь непостижимо эффективной» они представляются не просто печальным, а просто катастрофичным фактом. И никто уже не может отрицать, что «развитие оснований математики с начала XXв. протекает поистине драматически, и современное состояние математики по-прежнему весьма плачевно, что вряд ли можно считать нормальным»¹⁰.

Представители современной науки вынуждены признавать, что «свет истины более не освещает нам путь, по которому следовало двигаться»¹¹. К их великому огорчению, «вместо единой, вызывающей общее восхищение и одинаково приемлемой для всех математической науки, доказательства которой считались наивысшим достижением здравого смысла, хотя порой и нуждались в коррекции, мы теперь имеем различные конфликтующие между собой подходы к математике»¹².

Данный кризис носит глобальный характер, и не огранивается одной математикой. Не лучше дела обстоят и в физике, где в своё время «как и «чистые» математики, физики-теоретики на рубеже XXв. были преисполнены гордости за достигнутые успехи, и состояние физических теорий не вызывало у них беспокойства»¹³.

Однако, «безмятежное спокойствие, царившее в физике на рубеже нашего века (то есть, XX в. – прим. автора), было затишьем перед бурей»¹⁴. И, когда гранула буря, начались такие неприятности, что спрашивать у приверженцев ортодоксальной физики о том, «как у них идут дела» стало даже признаком неприличия.

Для того, чтобы показать, насколько тяжёлым был пережитый тогда шок, нужно посмотреть от каких прежних достижений сионистам пришлось отказаться. Для наглядности, лучше всего привести конкретный пример.

Видимо, одним из наиболее наглядных впечатляющих эффектов здесь может быть чисто теоретическое предсказание существование Нептуна. Для своего времени оно являлось невероятным потому, что «в телескопы того времени Нептун был едва различим, и вряд ли его удалось бы заметить, если бы астрономы не искали планету специально, руководствуясь теоретическим предсказанием»¹⁵.

Положение Нептуна было рассчитано независимо друг от друга молодыми тогда ещё астрономами Адамсом и Леверье. Предсказаниям Адамса никто не внял, но Леверье удалось довести свою точку зрения немецкому астроному Галле.

В итоге, «письмо от Леверье Галле получил 23 сентября 1846 г. и в тот же вечер обнаружил Нептун всего в 52 дуговых секундах от места, указанного Леверье»¹⁶. Ну, и «как можно было сомневаться в правильности астрономической теории, позволяющей делать столь поразительные предсказания? (точность предсказаний составляла одну десятитысячную процента!)»¹⁷.

Разумеется, даже вынужденный отказ от подобного наследия был революционным шагом. И, всё-таки, обсуждаемые «изменения не столь беспрецедентны, если проследить всю долгую историю развития естествознания с античных времён до создания классической механики Ньютона, работ Лагранжа и Лапласа»¹⁸.

В своё время «пересмотры аристотелевской и схоластической механики и птолемеевой астрономии были в своё время не менее революционны»¹⁹. Конечно же, явились они следствием сокрытия истинных знаний о Мироздании или древнеарийской философии и были совершены под давлением обстоятельств.

В который раз на грабли. И всё же последний шок был, во всяком случае, по мнению автора, самым сильным. Подобное происходило от осознания научным сообществом явной несовместимости величия своих достижений и постоянного обнаружения в них логической несовместимости составляющих их отдельных положений.

Вдобавок, возросла глубина проникновения в предмет, и наличие там парадоксов в подобной ситуации не могло не тревожить. Например, «с самого начала было признано, что квантовая механика допускает отклонения от положений классической логики»²⁰, хотя они обе применяются для описания Мироздания.

Однако, сказать о наличии такого противоречия, значит, по большому счёту, не сказать ничего. Самым неприятным фактом для современной науки оказалось то обстоятельство, являющееся проявлением принципа голографичности, «что классическая механика содержит в себе зёрна квантовой механики»²¹.

В результате, «классическая механика всё же остаётся неотъемлемой частью физического образования»²², и «в углублённом изложении она может быть использована при переходе к различным областям современной физики»²³. Примеров такого подхода имеется множество, и один из них говорит о том, что, исходя из принципа голографичности, «классическая механика позволяет студенту, не выходя за пределы понятий классической физики, изучить многие математические методы, необходимые в квантовой механике»²⁴.

Момент истины. Пик современного кризиса был обусловлен всей предыдущей историей развития ортодоксальной науки. Вследствие углубления понимания структуры Мироздания и накопления знаний каждый новый кризис пересмотра её основ всегда был намного тяжелее предыдущего.

Стоит ли здесь удивляться тому, что последний кризис, пришедшийся на первую половину XX–ого в., оказался самым тяжёлым. Удар был настолько силён, что сионистская наука смогла его едва пережить, и с большой уверенностью можно утверждать, что ещё одна такая напасть станет для сионизма смертельной.

В тот грозный для себя момент ортодоксальная наука споткнулась об атом, размеры которого ранее она даже и не замечала. Если говорить конкретно, то бывшая тогда мировоззренческим стандартом классическая механика принципиально не смогла объяснить устойчивость атома²⁵.

Дело в том, что из классических уравнений Максвелла вытекает ничтожность времени существования атома. Оно ограничивается тем периодом, пока электроны, двигаясь вокруг ядра по криволинейным траекториям, иначе говоря, с ускорением, и потому излучая электромагнитные волны, не упадут на ядро, израсходовав до того всю свою энергию.

Данное время очень мало. Отсюда следует и малая продолжительность существования окружающего мира.

Однако, именно такой факт как раз и не наблюдается. И потому отмеченный парадокс, данный в ощущениях каждому человеку, требовал своего немедленного разрешения.

Со временем он был разрешён при помощи гипотезы квантов, постулирующей дискретный характер многих свойств проявленного мира. Далее гипотеза квантов дала начало квантовой механике, а далее и квантовой физике.

Театр абсурда. Но, несмотря на все усилия, как прежде полностью ситуацию исправить не удалось. Современная наука, несмотря на точность некоторых своих предсказаний, перешла в коматозное состояние, где пребывает и поныне.

Например, общеизвестно, что «квантовая теория занимается изучением атомной структуры материи»²⁶ уже давно, но «до сих пор не все проблемы и явные противоречия в ней разрешены»²⁷. И было время, когда занятые в ней профессионально люди очень долго даже для самих себя не могли «разъяснить те стороны этой теории, которые многим непредвзятым умам, по справедливости, казались парадоксальными»²⁸.

По мнению автора, все предложенные объяснения оказались неудовлетворительными, и потому, например, до сих пор не уяснён «дуализм волна-частица, противоречащий здравому смыслу»²⁹, а само понятие «понятие корпускулярно-волнового дуализма (волна-частица), доставившее немало хлопот и физикам, и философам»³⁰повисло в воздухе.

Впрочем, согласно, древнеарийской философией, утверждающей, что система или объект Мироздания может выбирать с различными вероятностями любую из возможных траекторий своего развития или движения, его не существует. Казалось бы, чего уж проще, но сионисты трактуют данное свойство материи как ненулевую вероятность одновременного нахождения любого объекта проявленного мира в любой другой точке Мироздания.

И такая точка, как они утверждают, может находиться сколь угодно далеко от теперешнего положения объекта. Иначе говоря, у каждого из нас имеется принципиальная возможность находиться в любой момент где угодно, например, если не на Марсе, Венере или Луне, то, хотя бы, на пролетающем над нами или даже в отдалении самолёте.

И, чем дальше, тем, согласно положениям ортодоксальной науки, для каждого из нас вероятность такого «прыжка значительно выше головы» сильно возрастает³¹. Поэтому, с точки зрения современной науки, все мы, причём неоднократно, видели ландшафты других планет и летали зайцами на самолётах.

Если же в данный момент с вами ничего похожего не происходит, успокаивают сионисты, то вы, скорее всего, просто забыли о прежних своих путешествиях. Они добавляют, что не стоит ругать из-за того свою память, а подождать нового удобного случая, который обязательно придёт к вам, как «глоток воды во время зноя летнего».

Впрочем, нередко его приход, по мнению сионистов, можно ускорить. Например, встречаются люди, способные к долгой работе, и они, заверяют вас сионисты, могут видеть восход Солнца на Марсе очень часто.

Представьте себе, учат вас уму-разуму сионисты, что на вас навалилось слишком много работы, и она такова, что вы можете самую ответственную её часть сделать дома. Ведь там вы не будете, во всяком случае, именно так вы аргументируете своё решение начальству, отвлекаться по пустякам.

Предположим, что оно соглашается с вашими доводами. Но, вот дома, настроившись на работу, вы вдруг выясняете, что очень важную вещь, без которой задание не может быть выполнено, вы забыли на своём рабочем месте.

Из-за такого казуса, имеющего связь с объясняемой древнеарийской философией ограниченностью возможностей любого объекта в Мироздании и вероятностным характером её развития, вы, разумеется, сходите с оптимального режима своего функционирования в данном вопросе. Вам приходится «наказать свои ноги», но, найдя на работе то, что нужно, и возвратясь домой, вы своё обещание начальству выполняете.

Возможно ли такое? Вполне и очень даже.

Приведённое только разумное объяснение ситуации, разумеется, даётся на базе здравого смысла или древнеарийской философии. Ну, а сионистской науке в такой элементарной ситуации неведомы или неинтересны столь простые пути.

И она начинает демонстрировать всю мощь сионистского интеллекта. И, с её точки зрения оказывается, что в тот момент, когда вы сели дома выполнять взятую работу, вы и очутились вне пределов вашей комнаты, хотя очень трудно понять, как такой «подвиг» может совершить сколь-нибудь массивное тело.

И находится вне пределов своего дома, продолжают сионисты, несмотря на то, что именно там вы работаете, вы начинаете бывать намного чаще. Вот, во время одного из таких блужданий вы и попадаете на работу.

Конгениально! За такое объяснение не жалко дать и Нобелевскую премию!

Справедливости ради, следует отметить, что сами сионисты в свою шизофрению не особенно верят, а потому и успокаивают студентов-физиков, которым ещё предстоит научиться жить в сумасшедшем доме без границ и охранников, что к результатам их рассуждений не стоит относиться всерьёз. Ведь, говорят они, та двойственность поведения, которая вам присуща, если рассматривать вас с крайне убогой философской позиции сионизма, не очень-то заметна окружающим.

А раз так, то, по единодушному мнению сионистов, они не вызывают скорую помощь только по той причине, что ваша масса очень велика. Но, если верить расчётам сионистов, вероятность того, что к вам нагрянут люди в белых халатах, среди которых будут дюжие санитары, без труда могущие справиться с вашей транспортировкой, постоянно возрастает.

Впрочем, добавляют сионисты, не стоит и к этому относится очень серьёзно, поскольку явно ваши лунатические способности проявятся довольно не скоро. И ко времени, когда они станут отчётливо виды, все в вашем доме будут спать.

Данное обстоятельство, заверяют вас сионисты, и создаст вам комфортные условия для ведения своей двойной жизни вплоть до самого рассвета. В столь поздние часы, по мнению сионистов, вы можете вести её совершенно безбоязненно, поскольку наблюдать за вами всё равно некому.

Как говорится, театр абсурда, но никто не смеётся. А ведь есть над чем, ибо, согласно утверждениям сионистов, в сильнейший мороз, находясь дома в лёгкой одежде, мы одновременно находимся и на улице.

Непонятным остаётся только вопрос о том, как же мы тогда не только не замерзаем, но даже и не чувствуем холода. Стоит ли говорить, что именно вот такие рассуждения сионистов, куда сильнее попыток создать различные типы вечных двигателей являются классическим образцом настоящей шизофрении.

Ведь если сионистам наши морозы кажутся маленькими, то пусть они поведают свой бред тем, кто зимовал в Арктике или в Антарктиде. И пусть им люди расскажут, что с ними случится, если они даже на секунду выглянут в курортной одежде на улицу в шестидесятиградусный мороз

А ведь тогда вылитая на высоте одного метра от поверхности земли вода долетает до неё уже в виде льда. Впрочем, автор думает, что с них хватит и часовой прогулки в наших местах в шортах и майке в середине январь.

Правда, сионистам, так уж они устроены, и такие рассказы могут не помочь излечиться от шизофрении. И тогда им остаётся поэкспериментировать подобным образом в реальных условиях.

Вполне возможно, что после подобных похождений до них наконец-то дойдёт вся бредовость их рассуждений, и потому, может быть, они когда-нибудь да вылечатся. А ведь пора бы излечиться, хотя бы потому, что общество оплачивает их шизофрению деньгами и немалыми, особенно в случае их изысков в области теории элементарных частиц.

Скорее всего, даже человеку, далекому от проблем теоретической физики, известно, что теория элементарных частиц является самым сложным разделом теоретической физики. Причём настолько сложным, что про неё никто толком ничего сказать не может, даже те, кто ею профессионально занимаются.

Согласно древнеарийской философии, в столь сложной области нередко следует использовать приближённые методы. И потому не удивительно, что весь «успех квантовой механики был основан на приближённых схемах, в которых каждый новый поправочный член был мал по сравнению с предыдущим»³².

Однако, в теории элементарных частиц, по крайней мере, в рамках традиционно используемых в ней подходов, поправочные члены оказываются не малыми, и даже не большими, а бесконечно большими. Конечно же, нормальный человек, опираясь на здравый смысл, пришёл бы к выводу о том, что порочна сама методика.

Далее он начал бы искать ей замену. И действовал бы так до тех пор, пока не обнаружил бы, как минимум, прикладной инструментарий древнеарийской философии.

Впрочем, как известно, сионистам здравый смысл вовсе не указ. И они, как настоящие гении, начали искать выход из положения в рамках теории перенормировок, которая «основана на фундаментальном допущении о возможности устранить все расходимости посредством бесконечного переопределения некоторых констант»³³.

Разумеется, данный подход, мягко говоря, является ненормальным, ибо нарушает сам принцип приближённой схемы, лежащей в её основе. Как следствие, «теория перенормировок порочна, поскольку она вопиющим образом нарушает этот принцип, оперируя с бесконечными величинами, которые затем отбрасываются»³⁴.

Всё гениальное просто! Оказывается, коэффициенты были определены не те, вот в теории и возникли расходимости.

Уберём коэффициенты – и всё наладится. А на тот факт, что изначальные значения данных коэффициентов были взяты вовсе не с потолка, стоит ли обращать внимание и портить желудок.

Главное, что схема работает, во всяком случае, пока. А больше ничего и не требуется, ибо учёных сионистской ориентации интересует не истина, а научная работа.

Правда, потом выясняется, что все такие подходы не могут объяснить самого главного. Взять бы, например, теорию происхождения Мироздания современной науки.

На данный момент существует две таких теории. Одна из них известна как «теория Большого Взрыва» из некоторой точки, а вторая является «синергетикой», описывающей возникновение порядка из хаоса.

Обе данные теории ортодоксальной науки, разумеется, порочны. Начнём описание их изъянов с синергетики.

В ней, по мнению автора, достаточно много математики, но нет никакой разумной физической интерпретации вытекающих из применения такого математического аппарата выводов. Впрочем, вывод о том, что цепь случайностей является закономерностью верен, но он, что наиболее пикантно, и подкашивает сионистов.

Ведь, став на такую точку зрения, трудно понять, как это используемый автором набор букв и прочих символов, невзирая ни на какие превратности судьбы, стал именно настоящей книгой, а не каким-то хаосом. Ведь вероятность возникновения такого события ничтожно мала, если не сказать больше.

Другое дело, если признать, что настоящая книга, как такое и было на самом деле, писалась в серии итераций, приближающихся постепенно к своему окончательному варианту. Но для такого утверждения следует встать на позицию древнеарийской философии, чего сионисты, конечно же, делать не собираются.

С теорией Большого взрыва сложностей, надо сказать, ещё больше. Прежде всего, если подходить к анализу данного сионистского подхода по существу, то вовсе непонятно, что же всё-таки взорвалось.

Какой же это Геракл сжал всё в одну точку до того, как всё взорвавшееся взорвалось, и почему подобное у него получилось? Да и по какой причине оно взорвалось, а до того момента не взрывалось, также хотелось бы знать.

Разумеется, можно, заявить, что Большие взрывы, после полной эволюции последствий которых, всё опять сжимается в ту же самую точку, с которой оно и начинало развиваться, чередуются друг за другом. Но проблема обоснования сионистской теории и в таком случае также не решается, а просто переходит в другую плоскость.

Дело в том, что здесь без ответа остаётся прежний вопрос о природе возникновения данных колебаний. К тому же, определённый интерес представляет и информация о том, что же было до них.

Надо сказать, что сионисты, обычно не мудрствуя лукаво, заявляют, что до взрыва ничего не было, и именно такое ничто и взорвалось. Но, действуя так, они вовсе не объясняют, пусть даже без деталей и подробностей, откуда же у такого небытия взялось столько энергии для создания всего видимого вокруг нас разнообразия, да и невидимого тоже.

В результате, под тяжестью всех таких проблем представители современной науки были вынуждены признать, что «современная квантовая механика развивается совсем не так, как можно было бы ожидать от логически замкнутой теории»³⁵. Они согласились с тем, что «полная внутренних противоречий в релятивисткой области, она не даёт никакой надежды на близкую аксиоматизацию и вместе с тем на исчезновение парадоксов»³⁶.

Впрочем, поначалу их утешало то, что данные парадоксы «она, однако, умеет обходить, когда надо сосчитать реальные эффекты»³⁷. Но и тут нельзя было вздохнуть свободно и полной грудью, ибо «так, сравнительно благополучно, дело обстоит до тех пор, пока мы интересуемся эффектами электродинамическими»³⁸.

Дело в том, что «многие закономерности и эмпирические правила, накопленные экспериментаторами (не без активной помощи теоретиков), не укладываются в какую либо единую схему»³⁹. Но и когда нечто похожее на подобную схему оказывается найденным, то ситуация, к великому огорчению сионистов, не улучшается, а ухудшается.

Именно так обстоят дела в любом варианте последней надежды сионизма свести концы с концами. Самой известной из таких попыток является теория суперструн.

В своё время «теория суперструн возникла как наиболее многообещающий кандидат на роль квантовой теории всех известных взаимодействий»⁴⁰. Правда, случилось такое чудо далеко не вдруг, и роды были настолько трудные, что многие думали, что младенец будет мёртворождённым⁴¹.

Однако, успехи медицины спасли положения. И современная наука была вознаграждена тем обстоятельством, что «теория суперструн вводит в теоретическую физику совершенно новую физическую картину мира и новую математику, изумившую даже математиков»⁴².

Иначе говоря, не только постоянно дерзающие физики, но и даже обычно чопорные «математики были поражены той математикой, которая выросла из теории суперструн и соединила воедино самые несхожие между собой, далеко отстоящие друг от друга области математики»⁴³. И на первый взгляд казалось, что она объяснит всё.

Однако, плевелы завелись даже в таком неприступном бастионе. И потому «есть некоторая ирония в том, что, хотя теория суперструн предназначалась для того, чтобы дать единую полевую теорию всего сущего, сама эта теория часто выглядит как беспорядочная куча легенд, произвольных рецептов и интуитивных представлений»⁴⁴.

В результате, последний писк сионизма обернулся «удручающим набором легенд и исторических анекдотов, взятых с потолка рецептов и интуитивных допущений»⁴⁵. Правда, с тех пор удалось достичь определённых внешних косметических успехов, но они, не изменяя ничего принципиально, скрывают от непосвящённых тот факт, что «величайший парадокс теории суперструн, однако, состоит в том, что сама она не является единой»⁴⁶.

Разумеется, при таком стечении обстоятельств о едином сионистском описании окружающего мира не может идти речи, и потому нередко«кажется, что нет никакого смысла во многих допущениях модели»⁴⁷. Конечно же, «для теории, претендующей на воплощение единого подхода к описанию всех законов физики, то, что сама она выглядит столь разобщённой, кажется издевательской насмешкой судьбы!»⁴⁸.

И здесь впору согласиться с Нильсом Бором, что «все мы согласны, что ваша теория безумна»⁴⁹. И, добавить, что «мы расходимся лишь в одном: достаточна ли она безумна?»⁵⁰.

Издержки существования сионизма. Слов нет, если бы не засилье сионизма, то и не стоило бы тратить время на изучение его всевозможных безумных теорий. Было бы куда лучше передать данные теории вместе с их создателями психиатрам для выяснения степени безумия их создателей, поставки диагноза и назначения лечения.

Однако, происходит совсем иначе, и ситуация усугубляется тем, что обходятся увлечения сионизма вовсе недешёво. И, хотя точно оценить подобные издержки на данный момент невозможно, представлять, сколь они велики, вовсе не мешает.

Дело в том, что для проверки некоторых своих теорий, например, той же теории суперструн, сионисты предлагаются методы, выходящие за все грани разумного. Их реализация на практике приведёт не к установлению «мудрого и вечного», а к очередной гуманитарной катастрофе, в том числе и планетарного характера.

Состояние аппетитов представителей ортодоксальной науки на начало 80-ых г.г. XX в. было таково, что они желали построить линейный ускоритель длиной 300 (триста) километров. Считалось, что он позволит осуществить голубую мечту многих представителей ортодоксальной физики о разгоне элементарных частиц до чудовищных уровней энергии.

Оправдывалось подобная гигантомания необходимостью узнать тип алгебры, лежащий в основе Мироздания. С точки зрения древнеарийской философии, конечно же, такие пожелания являются верхом абсурда, поскольку ответ известен заранее, и он представляет собой алгебру тензооктанионов.

Однако, доступ к данному знанию глобальная синагога охраняет как зеницу ока. Поэтому, при помощи такой дорогостоящей игрушки ортодоксальная наука будет искать ответ на вопрос не там, где она его потеряла, а там, где светло.

Впрочем, как будет показано ниже, финансовый интернационал подобный ход событий более чем устраивает. Вопрос заключается лишь в том, кто будет платить за банкет.

Принимая во внимание связанные с таким проектом финансовые затраты и технологические проблемы, его следует считать преступным. И даже при поверхностном взгляде на проблему другой точки зрения не существует.

Когда такая сумасбродная идея маниакально овладела умами связанного с сионисткой наукой учёного сообщества, и они начали, прикрываясь высоким знаменем науки, атаковать государственные закрома, то быстро выяснились неприятные вещи. Оказалось, что на строительство данного ускорителя потребуется делать взносы в размере четверти бюджета и от СССР и от США в течение, как минимум, 10 (десяти) лет.

А ведь в те времена экономические возможности СССР были несравненно больше, чем у современной России. Да что про неё говорить, если она не может теперь даже космическую станцию содержать самостоятельно.

Любое строительство, как известно, представляет собой вещь «в себе», а такое тем более. И потому можно смело предполагать, что и срок, и величина отчислений, начнись такое строительство, оказались бы куда больше запланированных.

А единственным его результатом было бы прибавление числа исторических анекдотов сионистской науки, которые стали бы по-настоящему золотыми. Ведь обсуждаемый ускоритель не может не оказаться баснословно дорогим.

Дело в том, что одним из отличительных его качеств должна была быть прямолинейность. Она нужна для того, чтобы поток движущихся с чудовищной энергией элементарных частиц не вырвался бы наружу.

Ведь мало кто из неспециалистов знает, что все крупные кольцевые ускорители, а других крупных ускорителей сейчас просто нет, работают один раз в квартал по 3 (три) секунды. В промежутках между данными сеансами работы на ускорителях монтируются не только оборудование многочисленных экспериментаторов, записанных в очередь на годы вперёд, но и производится наладка аппаратуры ускорителя с целью не допустить во время его работы описанных казусов.

Разумеется, стоят подобные удовольствия далеко недешёво. И ещё дороже они обойдутся на линейном ускорителе, чья настройка или юстировка собьётся даже от чиха комара, не говоря уже о проездах автомобилей, и не только над проложенной «трубой» ускорителя, но и в значительном удалении.

Правда, можно всё делать в заповеднике, но, даже если заяц пробежит за 10 (десяток) километров от трубы, и то всё собьётся. Ну, а о банальных движениях земной коры, которые никто отменить не в состоянии, и говорить нечего.

Дело в том, что все платформы, составляющие поверхность земного шара, могут считаться монолитными только при очень грубом приближении. При более детальном рассмотрении, которое следует совершать в случае строительства объектов, подобных обсуждаемому ускорителю, любая платформа земного шара оказывается состоящей из более мелких частей, находящихся, конечно же, в движении между собой, хотя и не таком сильном, как сами платформы.

Разумеется, «трубу» можно проложить и по воздуху, но от движения земной коры такой шаг не избавит, да и ветер проблем создаст, видимо, не меньше. Вдобавок, при строительстве уже на стадии проектирования нужно будет принимать во внимание и перепады температур, весьма существенные при таких больших расстояниях.

И отмеченное только часть инженерных проблем. А их, очевидно, будет «непочатый край».

Вполне возможно, что их, всё же, можно будет решить. Вопрос заключается только лишь в том, а стоит ли это делать, и не лучше ли, в качестве альтернативы, просто повсеместно распространить знания древнеарийской философии?

Безусловно, повсеместное распространение знаний древнеарийской философии не позволит сионистам впредь повышать до немыслимых высот своё материальное и финансовое благополучие, а также по миру ездить и на всевозможных приёмах сидеть за счёт всего остального человечества. Но тут придётся выбирать.

И выбор не может вызывать сомнений, поскольку использование древнеарийской философии позволит совершить невиданные дотоле технологические прорывы. Они будут впечатляюще выглядеть на фоне бессилия сионистской науки, ибо большинство её достижений оказывалось на поверку очередным блефом, правда, зачастую, дающим, как минимум, ощутимую финансовую выгоду сионистам.

Взять хотя бы молекулярную биологию. В своё время вейсманисты и морганисты утверждали, что наследственная информация содержится не в клетках организма, а только в некоторых объектах непонятной природы.

И ни о каком ДНК речи не велось. Подобные взгляды отличаются от современных воззрений как небо от земли.

Однако, после 1956 г., когда были открыты ДНК и РНК, всё резко изменилось. Обнаружение данных информационных молекул передачи генетической информации привело к тому, что придерживаться ошибочной прежней позиции, являющейся, как выяснится ниже, прекрасной кормушкой, стало принципиально невозможно.

И представители тупикового вейсманизма и морганизма, что, учитывая их менталитет, вполне естественно, создали молекулярную биологию, изначально извратив саму методологию и цели данной науки. Какая от неё польза, если её самое амбициозное изобретение золотая, в смысле произведённых затрат, овца Долли умерла?

Даже в таком деле сионисты не смогли подняться до уровня барана! А ведь куда замахиваются!

А почему бы здесь не использовать уже имеющиеся механизмы, широко применявшиеся в своё время нашим соотечественником Трофимом Денисовичем Лысенко. Ведь и без высших познаний в генетике понятно, что предлагаемые молекулярной биологией для таких целей методы вредны, и тому есть множество очевидных доказательств.

Дело в том, что в тех странах, где молекулярная биология «пошла в массы», предоставляя населению генетически измёненные продукты, например, в США, поразительно велик процент очень тучных людей, причём даже среди оперативного состава спецслужб! Да и принятие во многих странах законов об обязательном указании доли генетически изменённых продуктов во всех продуктах питания состоялось, конечно же, не на пустом месте.

Вдобавок, все заявления сионистов о том, что применение генетически измёненных культур, например, в сельском хозяйстве, даст невиданные экономические дивиденды и финансовое благополучие, при проверке оказались явной ложью. И, правда, на какое-то время действительно оказалось, что не нужно бороться с сорняками и вредителями, ибо такое дело осуществляли сами генетически измёненные культуры.

Однако, сорняки и вредители тоже оказались далеко не глупцами. Они показали, что в возможностях по модифицированию своего генетического кода они вовсе не уступают передовым лабораториям молекулярной генетики, и спустя некоторое время также генетически изменились.

И настолько, что никакая зараза, изготовленная сионистами, взять их не в состоянии. Конечно же, подобные факты, и вместе, и по отдельности привели к резкому нарушению баланса природы, последствия которого, кроме того, что они будут самыми печальными, точно предсказать очень и очень трудно.

Разумеется, с учётом данных обстоятельств теперь речь об экономическом эффекте внедрения генетически изменённых культур в сельском хозяйстве уже не ведётся. На повестке дня стоит вопрос о минимизации нарастающих как снежный ком убытков отмеченного сионистского эксперимента.

И, всё же сионистов подобный оборот дела вовсе не останавливает. Деньги для них затмили всё, и они с привычной для себя наглостью заявляют об отсутствии альтернативы генетически изменённым продуктам, хотя она, как будет показано ниже, имеется, например, в виде того же наследия Трофима Денисовича Лысенко.

Безусловно, сделанное замечание вовсе не означает, что от молекулярной биологии не может быть никакой пользы. Если применять её адекватно, например, для анализа наследственности, а также в адекватных ей иных областях, о которых будет говориться в главе 3 при обсуждении нюансов здоровья человечества, то она будет очень даже полезной.

Бегство от реальности. Ухудшающееся положение дел в самых основаниях математики не могло не вызвать упадка духа у всех представителей ортодоксальной науки. И, действительно, «после многих столетий блистательных успехов математики в описании и предсказании физических явлений природы мысль о необходимости признать её не коллекцией алмазов, а собранием искусственных камней была тяжела для каждого, а особенно для тех, кто был ослеплён гордостью за свои собственные достижения»⁵¹.

И, по мере отрезвления, вставали и другие неприятные вопросы, на которые в пылу эйфории старались не обращать внимания. И ни на один из них не только не существовало ответа, но и вовсе было непонятно, где данный ответ может быть.

Например, было совершенно непонятно, «почему вообще математические формулы могут описывать явления природы и почему явления природы описываются столь абстрактными формулами квантовой механики?»⁵². Ведь, по мере своих успехов«каждый физик рано или поздно приходит к этим вопросам»⁵³, и, «может быть, Кеплер имел право себя об этом не спрашивать, но физика XXвека эти вопросы не перестают мучить»⁵⁴.

Под воздействием мучений у физиков пошатнулась сама их вера в возможность познания ими окружающего мира⁵⁵. И они вымолвили, что «мир очень сложен, и человеческий разум явно не в состоянии полностью постичь его»⁵⁶.

А ведь в своё время «современную науку неоднократно восхваляли за то, что, дав рациональные объяснения явлений природы, она исключила духов, дьяволов, демонов, мистические силы и анимизм»⁵⁷. Но, за всё пришлось платить, и «к этому необходимо добавить теперь, что, постепенно изгоняя физическое и интуитивное содержание, апеллирующее к нашему чувственному восприятию, наука исключила и материю»⁵⁸.

И потому сейчас «она имеет дело только с синтетическими и идеальными понятиями, такими, как поля и электроны, о которых единственно, что нам известно, это управляющие ими математические законы»⁵⁹. И, для того, чтобы наполнить подобные абстракции хоть каким-то содержанием, ортодоксальной науке, в отличие от рекомендаций древнеарийской философии в аналогичных ситуациях, вновь пришлось вспомнить о духах⁶⁰.

В результате, приверженцам современной науки «рассматривать материю как подлинно реальную становится всё труднее»⁶¹. И, хотя без интуитивного чувства реальности, позволяющего увидеть проблему изнутри, нет подлинной научной работы, именно отмеченного эффекта и добивается глобальная синагога.

Наука как инструмент контроля. Он позволяет ей продвигать в качестве философского обоснования научной деятельности «позитивизм», игнорирующий любые попытки проникновения в сущность изучаемого явления, и заключающийся в поиске любых достаточно приемлемых с точки зрения практики методов его описания. Подобное описание, найденное нередко второпях, конечно же, может быть очень далеко от действительно объективной реальности.

Собственно говоря, нельзя сказать, что позитивизм полностью противоречит древнеарийской философии. Он должен лишь быть дополнен здравым смыслом при поиске интересующих исследователя закономерностей.

Однако, именно о таком факте и тотально молчит глобальная синагога, почему, встав на позицию позитивизма, учёные оказываются игрушками в её руках. Их деятельность начинает заключаться в обосновании, пусть нередко и невольном, авторитетом науки любых происков финансового интернационала.

Особенно характерен данный подход для англо-американских научных школ. И неудивительно, что именно их достижения тайным мировым правительством преподносится нам сейчас как истина в последней инстанции.

Правда, многие стоящие на позиции позитивизма учёные осознают, пусть нередко и подсознательно, свою методологическую ущербность. Как следствие, они не пытаются строить общие теории, могущие предвосхитить столетия и оказаться зданием с цельным и окончательным планом, все части которого подчинены общему замыслу.

Подобные деятели науки возводят множество независимых одна от другой построек, сообщение между которыми затруднительно, а иногда и невозможно. И потому они не знают, «какова физическая реальность, лежащая за пределами математики»⁶², признавая лишь, что одним только «математическим знанием исчерпываются все наши знания относительно различных аспектов реальности»⁶³.

И в рамках сионистской науки они не в состоянии прояснить вопрос о том, «сколь реальна математика?»⁶⁴, и «реально ли физически то, что она утверждает относительно реального мира?»⁶⁵. Ведь, нравится ли такое кому-либо или же нет, но известно, что «математика отнюдь не обязательно говорит истину о реальном мире»⁶⁶.

Анализ методологии позитивизма свидетельствует, что «есть основания сомневаться относительно соответствия того, что говорит нам математика о реальности»⁶⁷. И потому нередко случается так, что относящиеся к ортодоксальной науке «учёные решают какую-то проблему, но»⁶⁸ получаемое ими«решение не единственно»⁶⁹.

Лишённые знаний древнеарийской философией, «пытаясь построить теорию, они хватаются за любой математический аппарат, который позволяет им продвинуться к желаемой цели»⁷⁰. И почти всегда «при этом они используют то, что есть под рукой, подобно тому, как человек, взяв топор вместо молотка, может выполнить какую-то работу достаточно хорошо»⁷¹.

Разумеется, подобный топор им может подложить и глобальная синагога, преследуя собственные меркантильные цели. Как следствие, особенно после обобщающих работ, очень часто получаются правдоподобные теории, опровергнуть которые затем бывает очень трудно со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и материальными.

Ярчайшим примером такого положения дел является противостояние правдоподобной теории Птолемея и истинной теории Коперника. В конечном счёте, что, правда, не удивительно с точки зрения древнеарийской философии, только «простота математической теории была единственным аргументом, который Коперник и Кеплер смогли привести в пользу гелиоцентрической системы по сравнению со старой геоцентрической системой Птолемея»⁷².

Однако, и после принятия научным миром той поры, теория Коперника ещё долго рассматривалась, как изящный математический приём, позволивший значительно упростить и сократить трудоёмкие вычисления, но вовсе не как отражение объективной реальности. И только к середине XVIII в. она смогла окончательно победить.

Один из приёмов управления. Описанная ситуация наглядно демонстрирует приём, называемый «сионистской наукой», опираясь на которую глобальная синагога устанавливается над народами нашей планеты невидимую власть. С её помощью мировое еврейство осуществляется разработку прикладного инструментария решения встающих перед человечеством задач, создавая нужный ему банк знаний, и интерпретируя их выгодным для себя способом.

Подобная политика высшего раввината превращают сионистскую науку в инструмент осуществления незримой власти над миром и в средство управления людьми. Конечно же, здесь важную роль играет контроль со стороны высшего раввината над развитием ортодоксальной науки, имеющий особое значение во времена её кризисов.

Дело в том, что стоящие перед обществом проблемы решать надо, а подходящие для этого средства имеются далеко не всегда. Да и те, которые есть, из-за происков высшего раввината, не всегда адекватны появляющимся вызовам, и потому не по доброй воле приходится обращаться к глобальной синагоге за очередной порцией знаний.

Наглядным примером такой ситуации является необходимость для двух человек восстановить некоторую кривую по нескольким её точкам. Допустим, что один человек знает формулу данной кривой, а другой нет.

Разумеется, у знающего человека успехи в таком начинании будут большими, поскольку, зная ответ, он станет выбирать отвечающие требованиям и его знаниям методы экстраполяции. А внешне видимое его везение он может оправдывать, например, помощью свыше.

Подобное внедрение идей может происходить, как «в тёмную», помимо воли, так и явно. В первом случае появляются «мудрые люди», а во втором гении, причём и те, и другие, в основном оказываются евреями.

Впрочем, ими дело не ограничивается, и нередко ставленники тайного мирового правительства концентрируются на ключевых постах функционеров от науки, пытаясь охватить своей властью и самостоятельно работающих самородков. Представляя собой то, что принято называть «околонаучной средой», они, действуя по принципу «с миру по нитке – евреям на идею», фильтруя и обрабатывая собираемые ими идеи самым разнообразным способом.

Подобное им делать тем более легко, что они владеют методологией. Именно она, пусть даже, как о том свидетельствуют некоторые данные, и неполная, позволяет разобраться, что к чему и отсеять зёрна от плевел.

В результате, ничем не рискуя, находясь на второстепенных, с точки зрения науки, но важных для организации нормальной научной работы, местах, агенты финансового интернационала занимаются неприкрытым плагиатом. И, как будет показано ниже, есть все основания предполагать, что подобная схема работает уже давно.

Скрытию подобного воздействия способствует факт нахождения «козлов отпущения» среди приверженцев старых, отживающих или отживших своё время подходов. Именно за них, точнее, их косность, и предпочитает прятаться глобальная синагога в своих обсуждаемых происках, хотя чисто по-человечески таких людей жалко.

Действительно, трудно, особенно не обладая знаниями древнеарийской философии, отказаться от результатов десятилетий упорных трудов и начать всё с начала, с чистого листа. Особенно, когда лет уже много.

Обсуждаемая схема контроля мирового еврейства и высшего раввината над развитием науки позволяет снимать пенки с научной работы и благоволить в таком деле своим сторонникам. Она же даёт возможность «перекрывать», используя властные рычаги, кислород строптивым учёным.

Целенаправленное движение глобальной синагоги в отмеченном направлении позволяет ей аккумулировать прикладные знания. В современных условиях именно они являются основой технологического и потребительского диктата, который оказывается эффективней любой чисто военной силы.

Для эффективности подобной системы, разумеется, необходимо постоянно пресекать любые шаги по возрождение древнеарийской философии у независимых исследователей, могущих сделать её достоянием широкого круга людей. Конечно же, высший раввинат ни на секунду не забывает о данной угрозе подрыва своей монополии на знания прежних цивилизаций.

Логические ловушки. Впрочем, если учесть размах игры и необходимость строжайшей конспирации, прямые воздействия на аудиторию со стороны высшего раввината и его ставленников сравнительно редки. В основном для целей обмана реального положения дел финансовый интернационал широко использует отвлекающий манёвр в виде логических ловушек, предоставляя людям самим создавать себе столь эффективно используемые им путы неведения.

Самой древней из них является культивирование в обучении человечества принципа Амун для всех, а истинные знания для избранных. С практической точки зрения оно выражается в навязывании во всей системе образования принципа четырёхединства материя-энергия-пространство-время вместо истинного принципа материя-информация-мера.

Разумеется, восходящая к позитивизму такая форма обучения в лучшем случае позволяет синтезировать поверхностные знания. Она наглухо закрывает любые пути проникновения в сущность явлений.

В результате, принципиально решать проблемы получившие подобное образование люди не могут. Единственное, что им удаётся, нередко с грехом пополам, обычно под контролем финансового интернационала, время от времени переводить перманентный кризис из одной острой его формы в другую пока менее опасную.

Скрытности власти высшего раввината способствует и то, что он осуществляется своё управление посредством сионистской науки в такой форме, когда все не только благодарны глобальной синагоге за её вмешательство, но и с нетерпением его ждут. Ведь проблемы, вставшие перед обществом, игрушечными не являются и требуют своего решения.

Нередко даже незамедлительного. Но, загнанное глобальной синагогой в определённые чётко очерченные рамки человечество, как бы того ни пыталось, решить многие из волнующих его проблем оказывается не в состоянии.

Обратная сторона медали. Властные амбиции, разумеется, заставляют высший раввинат прикладывать значительные усилия на поиск по всему миру ещё не находящихся под их контролем реальных знаний, составляющих древнеарийскую философию или имеющих к ней отношение. Они же приводят глобальную синагогу к необходимости дискредитировать все те формулировки древнеарийской философии, которые скрыть от человечества уже невозможно.

Особенно актуальными подобные действия стали с началом эпохи Возрождения, когда ход общественного развития создал настоятельный спрос на знания об окружающем мире. В те времена под его давлением многие прежние представления о Мироздании утратили силу, и финансовый интернационал был поставлен перед фактом неизбежности своего активного вмешательства для того, чтобы не упустить ситуацию из своих рук.

Начало было положено Галилеем, который «настоятельно советовал естествоиспытателям: не рассуждайте о том, почему происходит какое-то явление – описывайте его количественно»⁷³. Его почин продолжил Ньютон, великий магистр Сионской общины⁷⁴, то есть, организации, технически отвечающей за реализацию планов международного еврейского заговора по закабалению человечества.

В результате, «не только замечательные достижения самого Ньютона, но и сотни результатов, полученных его последователями, стали возможны благодаря тому, что их авторы полагались на математическое описание даже в тех случаях, когда физическое понимание явления отсутствовало»⁷⁵. Со временем такая тенденция научной работы окрепла, и, как того и требует позитивизм, «в настоящее время целью науки зачастую считается математическое описание, а не физическое объяснение»⁷⁶.

Стоит ли удивляться тому, что понимание сущности самих явлений, в кое-каких вопросах начиная прямо с XVI в., не продвинулось вперёд ни на шаг. О порочности подобного подхода свидетельствует также и дальнейшая судьба, действительно, в чём-то замечательных, достижений Ньютона.

В частности, невнимание к сущности изучаемых явлений привело к тому, что оно нередко пряталось очень глубоко. Настолько глубоко, что найти его в добровольно созданном тупике оказывалось невозможным.

И потому, например, «все попытки понять физическую природу гравитации неизменно заканчивались неудачей»⁷⁷. А ведь именно гравитация начала исследоваться одной из первых.

Впрочем, несмотря на все стимулирующие усилия жидомасонерии, насаждаемый ею позитивизм устраивал далеко не всех. Как следствие, «отказ от объяснения физического механизма в пользу математического описания являлся сильнейшим потрясением даже для выдающихся учёных»⁷⁸.

Однако, как бы то ни было, финансовому интернационалу вновь удалось добиться поставленных ранее перед собой целей. И уже в середине XX в. в официальной науке общепринятым стало мнение, что «необходимость наглядного представления или физического объяснения – не более чем пережиток классической физики»⁷⁹.

Во мраке невежества. Впрочем, не всё шло гладко, и со временем выяснилось, что «величайшие научно-фантастические сюжеты скрываются за респектабельным фасадом физической науки»⁸⁰. Как следствие, «классически понимаемая объективная реальность элементарных частиц теряется не в тумане какой-то новой плохо определённой или ещё не нашедшей своего объяснения концепции реальности, а в прозрачности математических выкладок, описывающих не поведение элементарных частиц, а наше представление о нём»⁸¹.

Аналогично обстоят дела почти всюду, например, «с гравитационным взаимодействием и электромагнитным излучением»⁸², ибо и тут «мы наблюдаем не их, а лишь производимые ими эффекты»⁸³. И здесь вновь поднимается вопрос о том, «какова физическая реальность, лежащая за пределами математики?»⁸⁴, и «сколь реальна сама математика?»⁸⁵, и вообще, «реально ли физически то, что она утверждает относительно реального мира?»⁸⁶.

В результате, если не обращаться к древнеарийской философии, «мы можем утверждать, что не располагаем никаким физическим объяснением действия электрического и магнитного полей, равно как и физическим знанием электромагнитных волн как волн»⁸⁷. И потому комична ситуация, когда «математики и физики-теоретики говорят о полях»⁸⁸, понимая, что «все эти поля не более чем фикции»⁸⁹, ибо «их физическая природа нам неизвестна»⁹⁰.

Из всего сказанного, разумеется, логически следует вывод о том, что «современная физика имеет дело с призраком материи»⁹¹. Идя дальше, неизбежно следует признать «фиктивный характер современной науки»⁹², осознание которого породило среди её представителей знаковую по своему содержанию шутку⁹³.

«Что такое материя? – Не нашего ума дело. Что такое ум? – Не наша это материя»

Положение стало просто критическим с появлением современной квантовой физики, ибо уже с самого начала было ясно, что «понятия и выводы квантовой механики ниспровергают привычные основы»⁹⁴. Прискорбно, но «они ставят наш «здравый смысл» перед неразрешимыми проблемами, отрицают его или, по крайней мере, бросают ему вызов»⁹⁵.

Позиция страуса. Закономерным результатом наличия и постоянного появления подобных проблем стало последовательное усиление позиций позитивизма. С целью закрепления получаемого эффекта глобальной синагогой в своё время под позитивизм заранее была подведена философская база «агностицизма» – философского течения, постулирующего принципиальную невозможность познания окружающего мира.

Основателем агностицизма был английский философ Юм, по имени, разумеется, Давид. При поддержке финансового интернационала, его детище, несмотря на свою явную несостоятельность, получило самое широкое распространение.

Дело в том, что, утверждая принципиальную невозможность познания Мироздания, сами себя агносты умудряются понимать. Собственно говоря, уже одного такого факта достаточно для доказательства ложности агностицизма, ибо лучше всего ложь опровергается в самой себе, а не потому, что верно обратное.

Иначе говоря, получается, что Мироздание существует объективно и принципиально познаваемо, и подобное доказать можно даже без привлечения древнеарийской философии. Надо лишь всем тем, кто считает иначе, порекомендовав пожить исключительно без еды и воды несколько лет, и все возражения моментально отпадут.

Кому же и этого окажется недостаточно, предлагается спрыгнуть с крыши высокоэтажного небоскрёба. Вряд ли кто-то из агностов, даже отстаивая принципиальную невозможность познания Мироздания, пойдёт на такой шаг.

Согласно древнеарийской философии, объективная реальность конкретна в каждой конкретной ситуации. Очень наглядно данный постулат проявляется в разбираемом примере, ибо о явной форме закона гравитации можно и не знать, но представлять себе то, что он существует, и как примерно действует, и к каким последствиям может привести, вовсе нелишне.

Раскол в науке. Несмотря на массовое воздействие со стороны финансового интернационала, далеко не все учёные приняли навязываемую им точку зрения. Кое-кто решил разобраться в ситуации досконально.

Однако, их энтузиазм вовсе не беспокоил мировое еврейство. Оно знало, что, лишив человечество знаний древнеарийской философии, оно неминуемо направит таких энтузиастов только на путь чистой науки, занимающейся исключительно внутренними проблемами математики без учёта их связи с внешним миром.

Одно только было не под силу жидомасонерии – она оказалась не в состоянии изгнать из жизни здравый смысл, хотя бы потому, что жизнь без него невозможна. Как следствие, у приверженцев чистой математики сразу же нашлись оппоненты, и неудивительно, что «защитники и критики чистой математики по вполне понятным причинам находятся в довольно натянутых отношениях друг с другом»⁹⁶.

Сторонников чистой математики постоянно обвиняют в бесплодности их научной работы. Адекватно ответить на такие упрёки, в принципе, нечем, и, под давлением обстоятельств они начинают утверждать, «что в один прекрасный день другие найдут применение их ныне бесцельным работам»⁹⁷.

И, всё же, «их действия противоречат всему ходу истории»⁹⁸, а «их уверенность… не подкрепляется ничем, кроме их же собственного голословного утверждения»⁹⁹. Конечно же, «сторонники чистой математики могут выдвигать (и действительно выдвигают) и другие аргументы в защиту ценности своей работы, ссылаясь на внутреннюю красоту таких исследований и интеллектуальный вызов, который они бросают учёному»¹⁰⁰.

Спору нет, и «в существовании подобных ценностей вряд ли кто-нибудь сомневается»¹⁰¹. И, учитывая, что «красота и интеллектуальность – атрибуты математики ради математики»¹⁰², всё же «позволительно усомниться в том, что они могут служить достаточным основанием для огромного числа работ по чистой математике»¹⁰³.

Дело в том, что «эти ценности не вносят никакого вклада в то, что придаёт математике наибольшую значимость – в изучение природы»¹⁰⁴. И потому «позволительно усомниться в том, что они могут служить достаточным основанием для огромного количества работ по чистой математике»¹⁰⁵.

В принципе, прикладных математиков не очень заботит строгость их доказательств – им важно соответствие теорий практике. Их оппоненты могут находить неточности в проведённых прикладными математиками доказательствах, но «никому из чистых математиков не приходит в голову задуматься над тем, для чего же нужна их наука»¹⁰⁶.

В результате, «физикам и представителям других наук не остаётся ничего другого, как оплакивать то горестное положение, в котором они оказались»¹⁰⁷. А ведь, в полном соответствии с рекомендациями древнеарийской философии «математикам неоднократно предоставлялась возможность внести свой вклад в решение физических проблем первостепенной важности, но математики неизменно упускали свой шанс»¹⁰⁸.

Правда, в конце концов, «некоторые из этих проблем полностью или частично каким-то образом всё же проникли в математику, но математикам не известно ни их происхождение, ни физическая значимость»¹⁰⁹. Что тут скажешь, положение действительно печальное, и его причина заключается в том, что математикам и не на что опереться.

Действительно, согласно древнеарийской философии, чрезмерная абстракция, которой грешит сейчас математика, не может не привести к осложнениям. Попытки же их разрешить приводят к тому, катастрофически не хватает времени на фундаментальные исследования, и руки не доходят до каких-то приложений, ибо завтра столь тщательно построенное, но держащееся исключительно на честном слове здание современной математики может рухнуть.

В результате, математика замыкается в себе, и «в наше время нередко приходится слышать и читать заявления математиков о том, что их наука не зависит от естественных наук»¹¹⁰. И, как ни печально такое положение дел, особенно с точки зрения древнеарийской философии, но «математики теперь, не колеблясь, открыто признают, что их интересы сосредоточены на чистой математике, а физика им безразлична»¹¹¹.

И потому вовсе не оспариваемая древнеарийской философией «разумная потребность в изучении целого класса проблем с целью более глубокого понимания частных случаев и в абстракции с целью выявления сущности проблемы стала не более чем предлогом для обобщений ради обобщений и абстракции ради абстракций»¹¹². Как такое не похоже на прошлые времена, когда «математические теории дали человечеству возможность обнаружить порядок и план всюду в природе, где только их можно было найти»¹¹³.

В своё время «они помогли нам частично или полностью овладеть обширными областями знания»¹¹⁴. Но, невзирая на столь явные и продуктивные уроки прежних свершений, «большинство математиков предало забвению древние традиции и наследие её прошлого»¹¹⁵.

В результате, и, чем дальше, тем больше «наполненные глубоким содержанием сигналы, которые посылает нам природа, достигают лишь закрытых глаз и нечутко прислушивающихся ушей»¹¹⁶. А «математики продолжают жить на проценты от репутации, заработанной их предшественниками, и жаждут при этом шумного одобрения и такой же поддержки, какую математика имела в прошлом»¹¹⁷.

Впрочем, кое-где, «чистые математики пошли ещё дальше – они изгнали прикладных математиков из своего братства в надежде, что им одним достанется вся слава, которую снискали их предшественники»¹¹⁸. Но, на самом деле, согласно древнеарийской философии «они выбросили за борт богатейший источник идей и беспечно транжирят накопленное ранее богатство»¹¹⁹, ибо «в погоне за блуждающим огоньком они покинули пределы реального мира»¹²⁰.

Время от времени в своё оправдание «некоторые чистые математики… продолжают твердить о потенциальной ценности своих математических работ для естественных наук»¹²¹ и «утверждают, что создают модели для теоретического естествознания»¹²². Но, чтобы они не говорили в своё оправдание, и на какие бы аргументы не опирались, «в действительности подобная цель их нисколько не занимает»¹²³.

Дело в том, что, «большинство математиков абсолютно не сведущи в естественных науках»¹²⁴, и «они просто не в состоянии создавать такие модели»¹²⁵. Как следствие, «судя по опыту прошлого, маловероятно, что многие из современных математических исследований внесут какой-нибудь вклад в развитие естественных наук»¹²⁶.

И так неминуемо произойдёт, несмотря на то, что «сфера приложений математики в науке и технике расширяется необычайно быстро»¹²⁷. А как же может быть иначе, ибо, полностью игнорируя данную тенденцию, «современные математики упускают из виду, что ценность их науки определяется, прежде всего, тем вкладом, который она вносит в познание законов природы и в овладение природой»¹²⁸.

Впрочем, подобное их умонастроение понятно, ибо, «утратив за последние сто лет развития математики – становившейся всё более чистой – остроту зрения, математики разучились читать книгу природы и потеряли охоту к подобному чтению»¹²⁹. И, «поскольку система ценностей, принятая в математическом сообществе, отдаёт предпочтение чистой математике, лучшие работы в области прикладной математики выполняют инженеры-электрики, вычислители, биологи, физики, химики и астрономы»¹³⁰.

При подобном отношении к делу математику ждёт незавидное будущее. С точки зрения здравого смысла, «математика должна прочно стоять на земле и уходить головой в облака»¹³¹.

Ведь, и история науки показывает, что «подлинную, живую, содержательную математику рождает сочетание абстракции и конкретных проблем»¹³² а «чрезмерное внимание к искусственным проблемам чревато опасностью»¹³. Короче говоря, «математика – чудесное изобретение, но его суть кроется в способности человеческого разума конструировать модели сложных и, казалось бы, не поддающихся описанию явлений природы»¹³⁴

И здесь есть обширное место развернуться и найти применение своим силам сторонникам абстракции и обобщений, ибо примеров подобных моделей очень много. В их число, конечно же, входят такие жемчужины абстрактной алгебры, как теория групп и теория полей вместе с родственными им абстрактными конструкциями.

Есть ли выход? С точки зрения древнеарийской философии, «в конечном счёте, здравый смысл должен подсказать, какое направление исследований стоит того, чтобы им заниматься»¹³⁵ Как следствие, исходя из столь фундаментального положения, «математический мир должен проводить различие не между чистой и прикладной математикой, а между математикой, ставящей своей целью решение разумных проблем, и математикой, потакающей лишь чьим-то личным вкусам и прихотям, математикой целенаправленной и математикой бесцельной, математикой содержательной и бессодержательной, живой и бескровной»¹³⁶

Если говорить конкретно, то «строгость, по выражению Жака Адамара, лишь освещает то, что завоевано интуицией»¹³⁷. В свою очередь, «Герман Вейль назвал строгость гигиеной, с помощью которой математик поддерживает здоровье и силу идей»¹³⁸

Строго говоря, «в действительности математик не полагается на строгое доказательство до такой степени, как обычно считают»¹³⁹, поскольку «его творения обретают для него смысл до всякой формализации, и именно этот смысл сам по себе придаёт реальность»¹⁴⁰. При исследовании реальных проблем «интуиция может оказаться более удовлетворительной и вселять большую уверенность, чем логика»¹⁴¹, и потому главным ориентиром почти всегда является соответствие теорий практике.

В результате, «когда математик спрашивает себя, почему верен тот или иной результат, он ищет ответа в интуитивном понимании»¹⁴². Поэтому, с точки зрения древнеарийской философии, «строгое доказательство ничего не значит для математика, если результат ему непонятен интуитивно»¹⁴³.

В результате, «обнаружив непонимание, математик подвергает доказательство тщательнейшему критическому пересмотру»¹⁴⁴. И, «если доказательство покажется ему правильным, то он приложит все силы, чтобы понять, почему интуиция его подвела»¹⁴⁵.

Дело в том, что «математик жаждет понять внутреннюю причину, по которой успешно срабатывает цепочка силлогизмов»¹⁴⁶, и потому «математическая строгость переживает сейчас не лучшее время»¹⁴⁷. По данному поводу «математик Анри Леон Лебег… заявил в 1928 г.: «Логика может заставить нас опровергнуть некоторые доказательства, но она не в силах заставить нас поверить ни в одно доказательство»»¹⁴⁸.

Иначе говоря, безудержная погоня за строгостью, и, с точки зрения древнеарийской философии, такое вовсе не кажется удивительным, приводит к результату, прямо обратному ожидаемому. Вдобавок, история показывает, что «прогрессу математики, несомненно, способствовали главным образом люди, наделённые не столько способностью проводить строгие доказательства, сколько необычайно сильной интуицией»¹⁴⁹.

Именно по такой причине «великие математики заранее, ещё до того, как им удавалось найти логическое доказательство, знали, что какая-то теорема верна, и иногда ограничивались всего лишь беглым наброском доказательства»¹⁵⁰. И, «более того, Ферма в своей обширной классической работе по теории чисел и Ньютон (величина, впрочем, как кажется автору, спорная – прим. автора)в работе по кривым третьего порядка не привели даже набросков доказательств»¹⁵¹.

Иначе говоря, под давлением обстоятельств, пусть медленно, но неуклонно выяснялось, что «математики поклонялись золотому тельцу – строгому, одинаково приемлемому для всех доказательству, истинному во всех возможных мирах, искренне веря, что это и есть бог»¹⁵², но, к их великому сожалению, «истинный бог так и не открылся»¹⁵³. Как следствие, «математикам оставалось лишь терзаться не находящими ответа вопросами»¹⁵⁴, и только «теперь наступило прозрение: математики поняли, что их бог – ложный»¹⁵⁵.

Впрочем, никто не спорит о том, что «логика сдерживает необузданную интуицию»¹⁵⁶, но «интуиция играет в математике главную роль»¹⁵⁷. Но, поскольку «сама по себе она может приводить к чрезмерно общим утверждениям»¹⁵⁸, то «надлежащие ограничения устанавливает логика»¹⁵⁹.

Если говорить вкратце, то «интуиция отбрасывает всякую осторожность – логика учит сдержанности»¹⁶⁰. Конечно же, за всё приходится платить, и «приверженность логике приводит к длинным утверждениям со множеством оговорок и допущений и обычно требует множества теорем и доказательств, мелкими шашками преодолевающих то расстояние, которое мощная интуиция перемахивает одним прыжком»¹⁶¹.

Однако, «на помощь интуиции, отважно захватившей расположенное перед мостом укрепление, необходимо выслать боевое охранение, иначе неприятель может окружить захваченную территорию, заставив нас отступить на исходные позиции»¹⁶². Иначе говоря, в полном согласии с древнеарийской философией древнеарийской философии, «в основе математики лежит не логика, а здравый смысл и интуиция»¹⁶³.

В результате, «математик вынужден при выборе направления руководствоваться внешними соображениями»¹⁶⁴. И «наиболее важным из них по-прежнему остаётся традиционный и наиболее объяснимый довод в пользу создания новой и развития уже существующей математики – её ценность для других наук»¹⁶⁵.

Опираясь на здравый смысл, даже в современной науке «ставшую уже ныне очевидной неопределённость в вопросах, связанных с истинными основаниями математики, и зыбкость её логики можно в какой-то степени игнорировать (хотя и не исключить полностью), если акцентировать внимание на внешних приложениях математики»¹⁶⁶. Несмотря на то, что главным критерием здесь будет адекватность создаваемых моделей практике, «с исторической точки зрения, апелляция к приложениям не означает радикального изменения сути математики, как это может показаться современным блюстителям строгости»¹⁶⁷.

Дело в том, что «математические понятия и аксиомы берут своё начало из наблюдений реального мира»¹⁶⁸. И «даже законы логики, как теперь стало ясно, являются не более, чем продуктом опыта»¹⁶⁹.

Согласно древнеарийской философии именно так и должно быть, и именно так и развивалась математика раньше. Например, встретив трудности при обосновании математического анализа, «математики, можно сказать, сознательно прибегли к житейской мудрости: если анализ нельзя излечить, необходимо хотя бы продлить ему жизнь»¹⁷⁰.

И потому, в полном согласии с древнеарийской философией, «в своих рассуждениях мыслители XVIIIв. нередко обращались к термину «метафизика»»¹⁷¹. Выбрав его за опору в нахлынувших на них трудностях, «под ним понимали совокупность истин, лежащих за пределами собственно математики»¹⁷².

Однако, «в случае необходимости эти истины могли быть использованы для обоснования того или иного математического утверждения»¹⁷³. И ничего страшного не было в том, что нередко относимая к скрываемой глобальной синагогой древнеарийской философии «природа метафизических истин оставалась неясной»¹⁷⁴, ибо пока наблюдалось соответствие между теорией и практикой, подобные вопросы прикладных математиков мало беспокоили.

Например, «типичным представителем прикладной математики был один из основоположников «теоретической электротехники» англичанин Оливер Хевисайд»¹⁷⁵. Он отличался тем, что «применяемые им методы решений, с точки зрения чистых математиков, были сомнительны в силу своей полной необоснованности»¹⁷⁶, и за такое поведение «Хевисайда не раз резко критиковали»¹⁷⁷.

Однако, в конце концов такая критика дала неожиданный для чистых математиков эффект, ибо «впоследствии все «экстравагантные» методы Хевисайда были строго обоснованы»¹⁷⁸. И, как всегда бывает в таких случаях, они «даже породили новые направления математических исследований»¹⁷⁹.

Итак, вновь встаёт вопрос, «почему математика эффективна там, где мы располагаем лишь непроверенными гипотезами о сущности физических явлений и где при описании этих явлений вынуждены почти целиком полагаться на одну математику?»¹⁸⁰. И, как бы кому бы ни хотелось, но«от этих вопросов нельзя бездумно отмахнуться, слишком уж многое в нашей науке и технике зависит от математики»¹⁸¹.

Ведь «то, что целые теории, состоящие из сотен теорем и тысяч дедуктивных умозаключениях об абстрактных понятиях, всё же отклоняются от реальности не более, чем исходные аксиомы, убедительно свидетельствует р способности математики описывать и предсказывать реальные явления с поразительной точностью»¹⁸². Как следствие, не может не возникнуть вопрос о том «почему длинные цепочки чисто умозрительных заключений должны приводить к выводам, столь хорошо согласующимся с природой?»¹⁸³.

Разумеется, «в этом – величайший парадокс математики»¹⁸⁴, во всяком случае, для непосвящённых или неглубоко знающий данный предмет. Как бы то ни было, но на первый взгляд им совершенно непонятно, «почему математика безотказно срабатывает даже там, где заключение, требующее сотен дедуктивных выводов, оказывается столь же применимым, как и исходные аксиомы, хотя физические явления описываются не на математическом, а на физическом языке?»¹⁸⁵.

И только древнеарийская философия даёт правильный и обстоятельный ответ на данный вопрос. Она, в частности, объясняется, почему, при изучении специфики явлений первую скрипку в оркестре методических подходов играет интуиция, преломлённая здравым смыслом через специфику ситуации.

Уже затем её выводы корректируются, коль скоро формула выбирающей функции неизвестна, через соответствие опыту. Конечно же, делает данный шаг уже логика.

Дальнейшее проникновение в основания математики сверх этого, с точки зрения древнеарийской философии, всегда бессмысленно. Оно представляет собой попытку познать Бога по некоторой Его части, но такое совершенно невозможно.

Дело в том, что Бог представляет собой совокупность первоидей, пусть внутренне между собой и одинаковых, но, внешне всё же различных. Как следствие, попытка проникновения вглубь сверх определяемой практикой потребности даёт только периодически разрушаемую иллюзию познания целого, но не самого целого.

Познание же самого целого создаёт свод правил и инструментарий здравого смысла древнеарийской философии, позволяющий в каждом конкретном случае понять тот или иной нюанс Всевышнего. Познание всех Его аспектов следует производить, опираясь на здравый смысл, целиком, и помня при этом, что «именно мечта о гармонии Вселенной вдохнула жизнь в научное мышление»¹⁸⁶.

В результате, не должно быть изучение математики ради математики, особенно после того, как основы математики были даны древнеарийской философией. И потому вовсе неудивительно, что в начале XX–ого в. игнорирующий такой принцип оторванный от реалий абстрактный «тонкий анализ очевидного привёл к нескончаемой цепи осложнений»¹⁸⁷.

Согласно древнеарийской философии, все нужные обобщающие аспекты и содержащие их теории, при наличии в них потребности, будут разработаны в ходе разумного и востребованного обобщения опыта. Если до того они окажутся не задействованными, то человечество их получит в момент озарения Мироздания или при Конце Света.

Иначе не избежать катаклизмов, ибо неизбежная при таком подходе «потеря истины, бесспорно, может считаться подлинной трагедией, ибо истины – драгоценнейшее из достояний человечества, и утрата даже одной из них – более чем основательная причина для огорчения»¹⁸⁸. Не стоит делать себе лишних неприятностей на ровном месте, ибо «осознание того, что сверкающая великолепием витрина человеческого разума далеко не совершенна по своей структуре, страдает множеством недостатков и подвержена чудовищным противоречиям, могущим вскрыться в любой момент, нанесло ещё один удар по статусу математики»¹⁸⁹.

Одновременно стоит помнить, и об этом уже говорилось ранее, и о том, что «бедствия, обрушившиеся на математику, были вызваны и другими причинами»¹⁹⁰. Все «тяжёлые предчувствия и разногласия между математиками были обусловлены самим ходом развития математики за последние сто лет»¹⁹¹, так как «большинство математиков как бы отгородилось от внешнего мира»¹⁹².

В результате, «сосредоточив усилия на проблемах, возникавших внутри математики, -- по существу, они порвали с естествознанием»¹⁹³ со всеми вытекающими отсюда последствиями. Они осознанно обрекли себя на блуждание в потёмках в надежде на ощупь найти сокровенную истину.

И так они поступили, несмотря на множество данных, свидетельствующих о том, что наиболее красивые истины обнаруживаются только при изучении природы. Например, «невиданное разнообразие электромагнитных волн, в том числе и света, может быть описано и обращено в русло практических приложений с помощью теории электромагнитного поля Максвелла»¹⁹⁴.

С формальной точки зрения, «всё это не более чем проявления одной и той математической схемы»¹⁹⁵, открытой исключительно в ходе длительного изучения природы. Именно упорство исследователей первой половины XIX–ого в. привело к тому, что «теория Максвелла, столь глубокая и всеобъемлющая, что наше воображение бессильно представить себе её подлинное величие, открыла в природе план и порядок, говорящие человеку о природе более красноречиво и проникновенно, чем сама природа»¹⁹⁶.

Подобное впечатляет, ибо «человек постиг принцип действия и смог представить, как может выглядеть подводная лодка и самолёт, задолго до того, как инженерам удалось простроить их действующие модели»¹⁹⁷. И, всё же, «даже самый отчаянный фантазёр вряд ли мог вообразить радио, а если кому-то и пришла такая мысль в голову, её немедленно отбросили как несбыточную»¹⁹⁸.

Вносимое древнеарийской философией в математику согласие позволит увидеть луч света даже там, где тесно связанное с интуицией чувственное восприятие даёт сбой. Например, «в своё время люди приняли идею об обращении Земли вокруг Солнца не потому, что гелиоцентрическая теория оказалась точнее предшествующей ей геоцентрической, а потому, что гелиоцентрическая теория математически проще»¹⁹⁹.

Напомним, что строго осознанное предпочтение более простым моделям даёт только древнеарийская философия. В противном случае, «если же подходить с точки зрения чувственного восприятия, то гелиоцентрическая теория заведомо менее правдоподобна»²⁰⁰.

Используя принцип голографичности, ибо эллипс был известен очень давно, «чтобы объяснить движения планет по их строго эллиптическим орбитам, Исаак Ньютон вывел закон всемирного тяготения – теорию гравитации, физическую природу которой ни ему, ни его преемникам на протяжении последующих трёхсот лет объяснить так и не удалось»²⁰¹. Стоит ли говорит, что «чувственное восприятие и в этом случае оказалось бесполезным»²⁰².

Следы невидимой руки. Кому-то теория международного еврейского заговора, несмотря на поставляемые самой жизнью доказательства его существования, может показаться надуманной. И, всё же существуют бесспорные факты его существования, в том числе, извлекаемые из истории современной науки.

Начало пути. Есть все основания считать, что к началу I тысячелетия до н. э. власть высшего раввината над мировым еврейством достаточно упрочнилась. Следствием данного обстоятельства было принятие синедрионом (собрание высшего раввината – прим. автора) в 929 г. до н. э. решения о начале операции расселения евреев по всему миру.

Основной целью такого расселения уже с самого начала ставилось завоевание стран и народов методами информационной войны или культурного сотрудничества, подробно обсуждаемых в главах 6, 8 и 9. Постепенно планировалось превращение всего мира в колонию Древней Иудеи, которая была предшественником современного Израиля.

В VIIв. до. н. э. осуществление принятого плана подверглось угрозе со стороны войны, не обошедшей стороной и Древнюю Иудею. Она вспыхнула на Ближнем Востоке между Древним Вавилоном и Древним Египтом и, нося сугубо затяжной характер, шла с переменным успехом для обеих сторон.

Однако, к концу первой четверти VI в. до. н. э. полководческие таланты второго царя нововавилонской или халдейской династии Навуходоносора II принесли победу Древнему Вавилону. Победоносные войска Навуходоносора несколько раз штурмом брали Иерусалим – первоклассную по тем временам крепость.

Последний штурм столицы Древней Иудеи, состоявшийся в 586 г. до н. э., закончился почти полным его разрушением или, согласно иудейской историографии, первым разрушением храма и угоном в вавилонское пленение почти всех его жителей. А в 582 г. до н. э. вавилоняне окончательно разрушили всё то, что не уничтожили ранее.

Правда, в вавилонский плен попали далеко не все иудеи. Часть их переселилась в Древний Египет, где обосновала в Александрии самую крупную иудейскую колонию древности.

Другая их часть, по мнению автора, с наиболее ценным национальным достоянием бежала в более безопасное место. Автор предполагает, что им был полуостров Малой Азии, точнее его юго-западная часть.

И удивительно, но именно в VI в. до. н. э. не где-нибудь, а «в Милете, самом южном из двенадцати городов Ионии (древнегреческое название западного побережья Малой Азии – прим. автора)на западной границе Малой Азии»²⁰³ и берут свой блистательный старт древнегреческая философия и естествознание. Вряд ли такое совпадение было случайным.

Разумеется, «любая цивилизация, достойная так называться, занимается поиском истин»²⁰⁴. Вполне естественно, что «мыслящие люди не могли не пытаться понять многообразие явлений природы, разгадать тайну появления на Земле человека, постичь смысл жизни и выяснить предназначение человека»²⁰⁵, и делали такое зачастую, хотя бы, поначалу, бескорыстно, движимые только чувством гордости за свои достижения.

Однако, «во всех древних цивилизациях, кроме одной, ответы на эти вопросы давались религиозными лидерами и принимались всеми»²⁰⁶. И «единственным исключением была цивилизация, созданная древними греками»²⁰⁷.

Одни только «греки совершили открытие, величайшее из когда-либо совершённых человеком: они открыли могущество разума»²⁰⁸. На первый взгляд «нелегко ответить на вопрос о том, что привело греков к их открытию»²⁰⁹.

И, всё же, при грамотном подходе такое возможно, особенно, если принимать во внимание, что «первые попытки осмыслить окружающий человека мир были сделаны в Ионии, греческих поселениях в Малой Азии, и многие историки пытались объяснить это сложившейся в Ионии общественно-политической обстановкой»²¹⁰. По их мнению, «в Ионии была более свободная, чем в европейской Греции, политическая структура, что повлекло за собой определённое пренебрежение к традиционным религиозным верованиям»²¹¹.

Ну, а «прежде, и греческая, и другие цивилизации древности рассматривали природу как нечто хаотическое, капризное и даже устрашающее»²¹². Повсеместно во всём древнем мире, за пределами Греции считалось, что «всё происходящее в природе было необъяснимо или приписывалось воле богов, умилостивить которых можно было молитвами, жертвоприношениями и другими ритуалами»²¹³.

И лишь «греки осмелились взглянуть природе в лицо»²¹⁴. Одни только «древнегреческие мыслители отвергли традиционные доктрины, веру в сверхъестественные силы, догму, сбросив путы, сдерживающие мысль»²¹⁵.

Именно «греки первыми начали изучать разнообразные загадочные и сложные явления природы и предприняли попытку понять их»²¹⁶. Идя таким путём, «свой разум они противопоставили хаосу на первый взгляд случайных явлений и вознамерились пролить на них свет»²¹⁷.

В результате, «греки выработали концепцию Вселенной, ставшую основной на всех последующих этапах развития европейской мысли»²¹⁸. И самым главным достижением древних греков было то, что «их отношение было рациональным, критическим и нерелигиозным»²¹⁹.

Решительно «греки отказались от мифов, равно как и от веры в богов, по своей прихоти правящих человеком и всем миром»²²⁰. Шаг за шагом, «постепенно греческие мыслители создали учение об упорядоченной природе, бесперебойно функционирующей по единому плану»²²¹.

И действительно, «оказалось, что природа устроена рационально, и единый план, лежащий в её основе, хотя и не поддаётся воздействию со стороны человека, вполне постижим»²²². Конечно же, «решающим шагом, позволившим рассеять ореол таинственности и мистицизма, окружавший явления природы, и «навести порядок» в их кажущемся хаосе, стало применение математики»²²³.

Разумеется, «этот шаг потребовал от греков не меньшей прозорливости, интуиции и глубины, чем вера в силу человеческого разума»²²⁴. Для них непреложным было то обстоятельство, что «план, по которому построена Вселенная, имеет математический характер – и только математика позволяет человеку открыть этот план»²²⁵.

Иными словами древние греки в VI в. до. н. э. совершили революцию. Если быть объективным, то греки в своём стремлении полагаться на свои силы были не одиноки.

Нечто аналогичное из самых поздних проявлений подобного подхода встречается у монголов вплоть до периода сложения и расцвета империи Чингисхана включительно. Согласно религиозным представлениям монголов их Бог или «Вечное Небо требует не только молитвы, но и активности»²²⁶.

Правда, в отличие от древних греков, средневековые монголы не были материалистами. Но, как выяснится в заключение настоящего тома, наличие подобных представлений о Боге у них является далеко не случайным.

Остаётся только ответить на вопрос, сами ли древние греки «осмелились взглянуть природе в лицо» или их кто-то подтолкнул их к такой постановке вопроса. Иначе говоря, была ли совершённая ими революция во взгляде на мир стихийной или, как показывает история почти всех революций, о которых до нас дошли задокументированные свидетельства, готовилась в тиши синагог под самым бдительным оком высшего раввината или тайного мирового правительства?