Флэшмен и Морской волк

Глава 8

Избавлю вас от подробностей моего путешествия в Гибралтар на борту «ост-индца». Погода была ужасная, особенно в Бискайском заливе, и большую часть пути я провел либо пластом на своей койке, либо блюя в деревянное ведро. Наконец, когда корабль повернул на восток, чтобы плыть вдоль южной оконечности Пиренейского полуострова, погода немного успокоилась. В конце третьей недели мы увидели Гибралтар. Корабль бросил якорь в гавани, и была спущена шлюпка, чтобы высадить меня на берег и забрать провизию, прежде чем продолжить свой путь.

Я впервые был за границей и сидел в одолженном боцманском плаще на корме, пока шлюпку гребли к пристани. За время путешествия я изрядно похудел, так как почти ничего не ел, и, хотя солнце было заметно теплее, я все еще немного дрожал под плащом. Над гаванью возвышалась огромная скала Гибралтара, а сама гавань была полна судов всех форм, типов и размеров. Это владение было британским менее ста лет, и, когда мы подплыли ближе, я увидел, что здания не похожи на те, что я видел дома: в них было больше белых стен и балконов, чем в любом британском порту. Меня оставили на набережной с моим багажом в холщовом мешке рядом. Я объяснил начальнику порта, что у меня депеши для губернатора, и он распорядился, чтобы меня доставили на телеге в резиденцию, которая оказалась старым монастырем.

Это заняло всего несколько минут, так как монастырь находился в южном конце главной улицы. Снаружи стояла пара часовых, но внутри я никого не нашел. Я прошел через холл и пару приемных, а затем услышал пронзительный женский голос, кричавший:

— Чарльз, Чарльз, где вы?

Я направился к двери, из-за которой доносился голос, но, когда я подошел ближе, она отворилась, и из нее, пятясь, вышел седовласый старик и наткнулся на меня. Он резко обернулся и прошептал:

— Какого дьявола, сэр, вы кто такой?

— Томас Флэшмен, сэр. Я здесь с депешами для губернатора.

— Что ж, говорите потише и следуйте за мной.

Он повел меня через комнату, затем через маленькую дверь, спрятанную в панельной обшивке, а затем вверх по двум пролетам узкой винтовой лестницы. Наконец мы оказались в маленькой чердачной комнатке, и он тихо запер за нами дверь.

— Черт побери, за свою жизнь я имел унижение лично сдаться и Джорджу Вашингтону, и Наполеону Бонапарту, но ни один из них не был так настойчив, как чертова миссис Харрис. Какой смысл в вооруженных часовых, если нельзя пристрелить непрошеных гостей, а?

— Вы губернатор, сэр? — нерешительно спросил я.

— Генерал Чарльз О'Хара к вашим услугам, сэр, — ответил он, — губернатор этого славного бастиона, готовый отразить любых захватчиков, кроме той ужасной мегеры, что патрулирует этажи под нами.

Его глаза блеснули на изборожденном морщинами лице, когда он посмотрел на меня. Ему было тогда шестьдесят, и он действительно сдался Джорджу Вашингтону в Йорктауне, так как Корнуоллис был слишком болен, и он также сдался Наполеону в Тулоне, когда молодой капитан Бонапарт впервые привлек к себе внимание, командуя артиллерией при осаде города. После той встречи О'Хара провел два года в парижской тюрьме под угрозой гильотины. Он был там, в Люксембургской тюрьме в Париже, в самый разгар террора. И хотя он был одним из немногих, кто вышел оттуда с головой на плечах, его здоровье с тех пор пошатнулось.

Он сел за маленький письменный стол в комнате и жестом указал мне на стул напротив.

— Итак, молодой человек, какие у вас для меня депеши?

Я полез в сюртук, протянул ему адресованное ему письмо и тихо сидел, пока он читал.

— Так вы от Каслри, да? Что ж, вы сейчас далековато от его ирландских владений, но я вижу, что и Уикхем здесь замешан. Толковый малый, этот Уикхем. Так вы хотите высадиться в Испании?

— Только чтобы передать депешу агенту, сэр. Я не планирую задерживаться.

— Уж постарайтесь. И особенно постарайтесь не попасть в руки французов. Их гостеприимство хуже, чем в брайтонском пансионе, а стрижки, которые они предлагают, на мой вкус, чересчур короткие, если вы понимаете, о чем я.

— Я буду держаться подальше от Франции, сэр, и я говорю по-испански. Мне просто нужен кто-то, кто высадит меня на берег на пару часов.

— Да, что ж, у французов и в Испании есть свои агенты. Им приходится, потому что испанцы и в борделе оргию не смогут организовать. Но вам повезло: человек, который вам нужен, как раз сейчас в порту.

Он достал из ящика стола подзорную трубу и подошел к окну, из которого открывался вид на залив.

— Да, «Спиди» все еще там, хотя одному Христу известно, что он с ней сейчас делает. — Он подошел к камину, дернул за шнур звонка и снова сел. — Лорд Кокрейн — тот, кто вам нужен, сэр, в любом деле, требующем хитрости и плутовства. Этот парень — сущий пират. Предыдущий командир «Спиди» за три года ничего не захватил, а Кокрейн в первой же своей вылазке вернулся с целой флотилией кораблей, отбитых у врага.

Дверь отворилась, и вошел молодой человек.

— А, Тейлор, — сказал О'Хара, — не спуститесь ли вы в гавань, не найдете ли «Спиди» и не передадите ли капитану Кокрейну мое почтение и не скажете ли, что я был бы обязан, если бы он подождал пассажира, которого я сейчас пришлю.

Мне он добавил:

— Мне нужно будет дать вам письменные распоряжения для Кокрейна, чтобы прикрыть это задание, поскольку он, похоже, настроил против себя свое военно-морское начальство, несмотря на их долю в призовых деньгах, которые он для них зарабатывает.

Молодой человек повернулся, чтобы уйти, но О'Хара окликнул его:

— Тейлор, эта чертова женщина уже ушла?

Тейлор улыбнулся и ответил:

— Да, сэр. Я сказал ей, что вы отправились инспектировать продовольственные склады в гавани и что вас не будет до конца дня.

— Молодец, Тейлор, очень хорошо. Мир и спокойствие снова воцарились в Доме правительства.

— Если позволите спросить, сэр, что этой женщине, Харрис, от вас нужно?

— Она хочет того же, чего хотят все женщины, юный Томас, — сказал О'Хара, беря перо и начиная писать. — Не обманывайте себя, думая, что это то, что они получают между простынями, — ей-богу, нет, это лишь орудие для достижения того, чего они действительно хотят, — власти и влияния. Миссис Харрис открыла в городе нечто вроде светского салона и хочет моего покровительства, чтобы у нее пили и играли, а за мной потянулось и остальное местное общество. Так вот, я этого не сделаю. Позвольте дать вам совет, Флэшмен: никогда не играйте в карты и не пейте одновременно. Я так делал и в восемьдесят четвертом влез в такие долги, что мне пришлось покинуть Англию и скрываться на континенте. Корнуоллис одолжил мне денег, чтобы я расплатился с долгами и вернулся. Он и работу в Индии мне предлагал, когда стал генерал-губернатором, но здесь и так летом жара невыносимая.

Он закончил писать и посыпал письмо мелким песком из баночки на столе, чтобы впитать излишки чернил.

— У вас хороший испанский?

— Достаточно хороший, сэр, да. Моя мать была испанкой, она меня и научила.

— Превосходно. Моя мать была португалка, так что мы оба метисы. А теперь отвезите это Кокрейну и непременно загляните на обратном пути, чтобы доложить, как все прошло.

***

Примечание редактора.

Следующие главы покажутся многим читателям либо едва ли правдоподобными, либо похожими на эпизоды из романов о Хорнблауэре или Джеке Обри. Однако все события, за исключением высадки в Испании и личного поведения Флэшмена, подтверждены как исторические факты. Кокрейн и был настоящим Хорнблауэром или Обри, и очевидно, что и С. С. Форестер, и Патрик О'Брайан, а также многие другие авторы на протяжении многих лет черпали значительное вдохновение в подвигах Кокрейна. Хотя высадка в Испании не имеет исторических подтверждений, многие из тактических приемов, использованных в той операции, например «ловушка для жуков», были применены Кокрейном при защите форта Тринидад в городе Росас в 1808 году, так что, возможно, Кокрейн испытал их здесь.

***

Телега все еще ждала снаружи и доставила меня в военно-морскую верфь, где меня направили к причалу, у которого должен был стоять «Спиди». Но произошла ошибка: вместо щегольского военно-морского брига там стоял ветхий на вид датский каботажник под названием «Кломер». Проведя некоторое время на «ост-индце» и в Портсмуте, я уже кое-что смыслил в кораблях и понимал, что это судно слишком мало, чтобы быть шлюпом. По правде говоря, оно выглядело так, будто едва способно пересечь залив. Я уже собирался залезть обратно в телегу, как на палубу вышел высокий рыжеволосый офицер в, казалось, изрядно поношенном флотском мундире; он сверял какие-то припасы на палубе со списком в руке. Пока я нерешительно стоял у сходней, он поднял голову и рассеянно спросил:

— Могу я вам помочь, сэр?

— Э-э, да, я ищу шлюп «Спиди», не могли бы вы меня направить?

— Да, сэр. Сделайте шаг по этим сходням, и вы на его борту.

— Но здесь написано «Кломер», — сказал я, указывая на название, нарисованное на борту.

Незнакомец прекратил свои занятия и с улыбкой повернулся, чтобы уделить мне все свое внимание.

— Скажите, сэр, это судно хоть чем-то похоже на шлюп Королевского флота?

Я посмотрел через пристань, где стояли на якоре пара военных кораблей. У обоих вдоль бортов тянулись широкие кремовые полосы, прерываемые черными орудийными портами, а с мачт развевались белые флаги. На ближайшем я мог видеть, что палубы отдраены добела, такелаж приведен в порядок, так что все реи висят аккуратно и строго перпендикулярно мачтам, а паруса ровно убраны. В отличие от них, борта «Кломера» выглядели как черные глыбы, без полос и обозначенных орудийных портов. Паруса висели на реях неровными складками, а одна из рей заметно кренилась. Он был также намного меньше военного шлюпа или даже самого малого класса военных бригов. Если это и было судно Королевского флота, то самое маленькое в гавани. Вооружение, казалось, соответствовало размерам корабля: вместо больших морских пушек единственные орудия, которые я мог разглядеть за скрытыми портами, были чуть больше той большой утиной пушки, что егерь моего отца устанавливал на свою лодку для охоты на озере у нас дома.

Единственное, что на «Кломере» было в образцовом порядке, — это палуба. Глядя на нее сверху, я видел, что она чиста, а все бухты канатов аккуратно уложены для быстрого использования. Незнакомец с некоторым весельем наблюдал, как я внимательно разглядываю его корабль и соседние военные суда.

— По правде говоря, сэр, — ответил я, — он очень мало похож на военный корабль. Только палубы выглядят ухоженными, все остальное — довольно запущенным.

Учитывая, что некоторые морские офицеры дрались на дуэлях за оскорбление их корабля, незнакомец, казалось, был весьма доволен моей критикой.

— Превосходно, сэр, превосходно! Ибо именно таков и был наш замысел. Добро пожаловать на борт корабля Его Величества «Спиди», в настоящее время замаскированного под гнилую старую торговую посудину из Дании. — Он театрально поклонился. — Кокрейн, ее доблестный командир, к вашим услугам, сэр.

— Рад познакомиться с вашей светлостью, — ответил я.

— О, прошу вас, оставьте «вашу светлость», зовите меня Томас. Я так понимаю, вы тот джентльмен, о котором мне сообщил О'Хара, Флэшмен, не так ли?

— Да… Томас. Я Томас Флэшмен.

— А, слишком много Томасов, будет путаница. Зовите меня Кокрейн, а я буду звать вас Флэшмен. Это ваши пожитки? — спросил Кокрейн, заметив холщовый мешок с моими вещами. — Отлично, рад, что вы не привезли слишком много, как видите, места здесь несколько ограничено. Я так понимаю, вы впервые на корабле Королевского флота? — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Что ж, у вас получилось лучше, чем у меня. Когда я поступил на свой первый корабль мичманом, у меня был морской сундук почти с меня ростом, который не пролезал в люк. Так первый лейтенант велел распилить его пополам! — Кокрейн рассмеялся при этом воспоминании. Он излучал энергию и энтузиазм и уже устремился к маленькому люку в палубе, крикнув: — Следуйте за мной, сэр, я покажу вам ваши каюты.

Он повел меня вниз, в самые крошечные каюты, какие я когда-либо видел. Высота палубы между бимсами была не более пяти футов, а под бимсами — и вовсе четыре, так что приходилось постоянно сгибаться. Человеку роста Кокрейна приходилось сгибаться почти вдвое. Меня проводили в каюту, отгороженную парусиновыми переборками, где уже висела одна большая койка, подвешенная к потолку, но Кокрейн заверил меня, что место есть и для второй. Мне предстояло делить каюту с его младшим братом Арчибальдом, или Арчи, моим ровесником, одним из мичманов. Я уже начал чувствовать клаустрофобию и спросил, не можем ли мы вернуться на палубу. Кокрейн лишь рассмеялся и сказал: «К тесноте нужно привыкнуть», — и повел меня обратно наверх, к солнечному свету.

— Мне нужно добраться до Эстепоны, — сказал я, когда мы вернулись на верхнюю палубу. — «Спиди» сможет меня туда доставить?

— Это всего лишь тридцать миль вдоль побережья. Не волнуйтесь, Флэшмен, «Кломер» куда мореходнее, чем кажется.

— Зачем вы замаскировали свой корабль? — спросил я.

— А, что ж, всегда нужно искать способы превращать недостатки в преимущества, — сказал Кокрейн, прислонившись к лееру. — Когда я впервые увидел «Спиди», скажем так, я был впечатлен не больше вашего. Это самый маленький военный корабль Королевского флота, какой я когда-либо видел, с жалким вооружением из четырехфунтовых пушек. Знаете, я могу спокойно прогуливаться по этой палубе с залпом обоих бортов в кармане. Мы пробовали ставить пушки побольше, и они чуть не разнесли судно на куски. Несмотря на свое имя, он был медленным и неуклюжим. Короче говоря, недостатков было много.

Кокрейн криво усмехнулся.

— Но если я не считал его похожим на военный корабль, то был велик шанс, что и враги его проигнорируют. Это было преимущество. Мы увеличили его скорость, заменив грот-рею на ту, что мы, так сказать, позаимствовали с захваченного линейного корабля в доках, так что при слабом ветре мы можем идти с хорошей скоростью. Мы можем заметить какой-нибудь жирный каботажник на закате и к рассвету оказаться между ним и берегом, не оставив ему пути к отступлению. Пушки может и маленькие, но расчеты у нас хорошие и меткие. С мая мы захватили почти двадцать кораблей, что принесло нам кругленькую сумму призовых денег.

— Так зачем же маскировка? — снова спросил я.

— Потому что теперь, как только вражеский корабль видит большой грот «Спиди», он тут же устремляется в ближайший порт. Наша репутация нас опережает. — Он поймал взгляд большого светловолосого моряка, который только что вышел на палубу, и подмигнул ему. — Так что теперь мы смотрим на недостаток в виде большого, туповатого датского боцмана, которого никто не понимает, и превращаем его в преимущество, маскируясь под датский каботажник.

— Каторый мы назвали в чест мой сабака, — добавил, улыбаясь, светловолосый моряк.

— Познакомьтесь, Эрикссон, наш боцман и датский капитан на случай, если заявятся не те гости, — сказал Кокрейн.

В наши дни, если бы кто-нибудь предложил мне выйти в море на судне, которое, казалось, и озеро Серпентайн в парке сочло бы для себя вызовом, и ютиться в прославленной кроличьей клетке, я бы послал его ко всем чертям и потребовал бы у губернатора что-нибудь более солидное и надежное. Но тогда мне было всего восемнадцать, и я все еще не оправился от недавних перемен в своей жизни. За последние несколько месяцев я окончил школу, покинул дом, пытался пробиться в Лондоне, чуть не был убит, сам убил человека и теперь фактически был в бегах. Оглядываясь назад, я понимаю, что, вероятно, отчаянно нуждался в какой-то стабильности и чувстве принадлежности. Это единственное объяснение, которое я могу придумать тому, почему я провел следующие две ночи перед отплытием на борту этого до смешного маленького судна, вместо того чтобы перебраться в более удобное жилье на берегу. Но благодаря этому я обнаружил, что сила «Спиди» заключалась не в его пушках или скорости, а в его удивительной команде.

Хотя много говорят о бравых моряках и любви Нельсона к своим матросам, в действительности Королевский флот в те времена был жестоким заведением. Флот держался на страхе; за предыдущие годы на нескольких кораблях и даже целых эскадрах вспыхивали мятежи, и одним из недавних нововведений стало размещение кубриков морских пехотинцев между каютами матросов и офицеров, чтобы защитить последних от собственных команд. На «ост-индце», как я успел заметить за свой недолгий переход в Гибралтар, жизнь была легче: там царил более спокойный и профессиональный подход, ведь в команду шли умелые моряки за жалованье, а не по насильственной вербовке.

Но на «Спиди» царила атмосфера, не похожая ни на один другой военный корабль. Между всеми офицерами и командой, которую они знали по именам, было непринужденное уважение. Несмотря на то, что Арчи был братом командира, ему не делали никаких поблажек, и он учился у матросов самым разным премудростям. Помню, на второй день после обеда он учился латать парус и умудрился прошить иглой и собственные бриджи. Его брат был не прочь пришнуровать парус к рее вместе со штанами, но Уильям Паркер, единственный лейтенант, заметил, что мы и так уже в немилости у коменданта порта из-за замаскированного вида корабля. А если мы покинем гавань с парой бриджей, трепыхающихся посреди нашего топселя, это гарантирует, что нам больше никогда не дадут приличного места у причала.

Две призовые команды по пятнадцать человек уже были отправлены с захваченными судами на свою базу в Порт-Маон на Менорке. Оставшиеся семьдесят человек команды, может, и были набиты теснее, чем на невольничьем судне, но они гордились своим кораблем. Даже на «ост-индце» команда с опаской разговаривала с пассажирами, но здесь, поскольку мне было почти нечего делать, они часто останавливались поболтать. Неизменно они рассказывали, как обхитрили врагов и какие призы захватили. Часто истории вращались вокруг хитрости и изобретательности Кокрейна, и они питали к нему искреннюю привязанность. Не в последнюю очередь потому, что благодаря призовым деньгам он потихоньку делал их богачами, но они также признавали, что он берег их жизни. И впрямь, с тех пор как он принял командование, от руки врага не погиб ни один член экипажа. На «Спиди» никогда не было порки, и офицерам редко приходилось делать выговоры кому-либо из команды.

Атмосфера уверенного профессионализма, царившая на корабле, заставила меня задуматься о собственных умениях и способностях. В мой первый вечер с офицерами, сгрудившимися вокруг стола в кают-компании, я рассказал о событиях, которые привели меня в Гибралтар. Барретт, стюард кают-компании и главный сплетник на корабле, позаботился о том, чтобы все знали, что «молодой джентльмен» уже отправил на тот свет вражеского агента. На второй день, когда мы были на палубе, Гатри, хирург, спросил, пригожусь ли я в драке, если, что было вероятно, в предстоящем походе дело дойдет до абордажа. Я глупо брякнул, что брал в Лондоне уроки фехтования, что заставило Кокрейна с улыбкой поднять голову. Кокрейн приказал принести оружейный ящик, и мне было предложено продемонстрировать выученные позиции. В ящике не было изящных рапир, подобных тем, к которым я привык, — лишь более грубые катлассы, и к этому времени несколько членов команды уже приблизились, чуя, что намечается развлечение.

Кокрейн представил мое выступление собравшимся, крикнув:

— А ну, парни, вот как французский учитель фехтования учит джентльменов драться!

Я взял катласс, который показался дьявольски тяжелым по сравнению с рапирой, и принял первую позицию, выкрикнув: «Позиция номер один!» — и перешел ко второй. К тому времени как я добрался до третьей, команда уже покатывалась со смеху, и я намеренно утрировал свои дальнейшие ужимки, чтобы они смеялись вместе со мной, а не надо мной.

— Что ж, — сказал Кокрейн, все еще улыбаясь, — уверен, где-нибудь это пригодится. Эрикссон, может, вы продемонстрируете некоторые из ваших боевых позиций?

Эрикссон и еще один матрос взяли по катлассу и пистолету и встали друг против друга. Эрикссон крикнул: «Позиция номер один!» — и бросился на противника, отводя его клинок сильным диагональным ударом, и, продолжая теснить, притворился, что бьет его коленом в мошонку. Его противник сделал вид, что согнулся от боли, после чего Эрикссон изобразил, будто опускает эфес меча ему на затылок. Позиция номер два заключалась в том, чтобы выхватить пистолет и выстрелить в противника, находящегося чуть дальше досягаемости клинка, а позиция номер три состояла в том, чтобы швырнуть пустой пистолет противнику в лицо, а затем сделать вид, что протыкаешь его, когда тот инстинктивно от него увернется. Короче говоря, ничего из того, что одобрил бы месье Жискар, но тактика куда более вероятная, чтобы сохранить мне жизнь в ожесточенной схватке на переполненной палубе.

После этого Кокрейн отправил меня с Эрикссоном в тихое место за какими-то складами, где мы могли поупражняться без насмешек со стороны команды. Эрикссон обменял седельный пистолет, который все еще был моим единственным оружием, на пару пистолетов из оружейного ящика, и мы также провели некоторое время, стреляя по бутылкам, чтобы я мог к ним привыкнуть. Он посоветовал, что в пылу боя максимальная эффективная дальность — около двенадцати футов. Использовав их с тех пор множество раз, я могу это подтвердить. По правде говоря, тот день, проведенный с гигантом-датчанином, дал мне навыки, которые впоследствии не раз спасали мне жизнь.

Если все эти разговоры о пистолетах, катлассах и абордажных пиках (длинных топорах с острыми крюками на обухе) и вызывали некоторую тревогу, я утешал себя тем, что Кокрейн еще не потерял в бою ни одного человека. Если бы я знал, что меня ждет, я бы каждый вечер брал у Эрикссона дополнительные уроки по оружию!

Несмотря на крошечный, потрепанный кораблик и пушки, больше подходящие для утиной охоты, чем для военного корабля, и офицеры, и матросы были чрезвычайно уверены в своих шансах на новые призовые деньги. Помню, я тогда задавался вопросом, на что они были бы способны на настоящем корабле. Как оказалось, когда годы спустя Кокрейну дали фрегат, он добился еще большего успеха. В первом же его походе одна только его доля призовых денег составила семьдесят пять тысяч фунтов, а вернулся он с полутораметровыми подсвечниками из чистого золота, привязанными ко всем трем мачтам с захваченного корабля с сокровищами.

Когда все приготовления на «Спиди» были завершены, а начальник порта горел желанием убрать то, что он считал позорным зрелищем, подальше от своих причалов, я в наш последний вечер в Гибралтаре угостил офицеров и хирурга Гатри прощальным ужином на берегу. Я использовал часть средств, выданных мне Уикхемом на расходы, что казалось справедливым, раз уж они помогали мне выполнить мою миссию. Мы пошли в одну из лучших таверн, и после того, как Кокрейн выслушал несколько добродушных подколок от других морских офицеров по поводу состояния «Спиди», мы уселись за хороший ужин. В основном это была рыба и моллюски, так как свежее мясо было трудно достать из-за блокады границы со стороны Испании, но было и прекрасное вино, ввезенное контрабандой. Когда мы перешли к портвейну и сигарам, Кокрейн начал рассказывать, как он поступил на флот.

— Мой дядя был капитаном флота, и он записал меня мичманом на четыре разных корабля, когда я был еще мальчишкой. Я ни на одном из них тогда не служил, это было сделано лишь для того, чтобы у меня был старшинство в списках, если я все же пойду на флот. Мне было восемнадцать, когда я поступил на корабль дяди мичманом, но официально я уже десять лет был на флоте. Поначалу первый лейтенант меня ненавидел — это он распилил мой морской сундук пополам, потому что тот был слишком большим, — но он был превосходным моряком, и я научился у него практически всему, что знаю. Мои первые несколько походов прошли в патрулировании у норвежского побережья, а затем в охране рыболовных и китобойных флотилий у Новой Шотландии. Никаких боев, но уйма времени, чтобы научиться искусству управления кораблем, да еще и в суровых морях. Впрочем, это были хорошие времена. — Кокрейн вдруг улыбнулся, вспомнив что-то забавное. — На большинстве кораблей есть домашнее животное или два, и у моего дяди на корабле был попугай. Птица научилась подражать свисту боцманской дудки и иногда свистела сигнал так чисто, что повергала корабль в суматоху. Мы даже сваливали на попугая некоторые наши собственные ошибки, если это сходило с рук, а поскольку это был питомец капитана, сделать ничего было нельзя. Помню, однажды мэр какого-то норвежского городка со своей дочерью нанесли визит на корабль. Девушку поднимали на борт в боцманской беседке, когда птица просвистела сигнал «Отдать!». Бедняжка оказалась в море, а мэр и мой дядя кричали на команду, чтобы ее вытащили, пока она не утонула. Как же лейтенант ненавидел эту птицу.