Флэшмен и Морской волк

Глава 1

Мне сейчас под семьдесят, и за свою жизнь я повидал и повстречал немало невероятных людей и стал свидетелем поразительных событий. От засад и предательства, от ощущения холодной стали у горла в темноте до настоящих сражений на суше и на море — я видел и героизм, и некомпетентность, и кровавую бойню, и всякий раз я отчаянно искал, где бы укрыться. Я, белый от страха, прятался среди солдат наполеоновской гвардии, до дрожи в коленках боялся, сражаясь бок о бок с «красными мундирами» Веллингтона, и не на шутку перепугался рядом с воинами Текумсе, размахивающими томагавками. Но из всех, кто вел меня навстречу опасности, один превзошел их всех. Отчасти потому, что у него было две долгих попытки отправить меня на тот свет. А еще потому, что он был не только самым храбрым безумцем, когда-либо махавшим клинком, но и хитрейшим из воинов в бою, хотя и наивный глупец, едва смолкали трубы.

В моем возрасте, когда вспоминаешь храброго товарища, то обычно думаешь о человеке, которого в конце концов настигла костлявая старуха. Нельзя вечно бросаться под пули и ядра — рано или поздно удача отвернется. Именно поэтому меня редко можно было застать там, где требовалось бросаться под пули и ядра. Но Кокрейн все еще с нами, более того, сегодня вечером я с ним ужинал, и наши воспоминания о былом понудили меня взяться за перо. Его имя внушало страх французам и испанцам, а сам Наполеон прозвал Кокрейна «Loup de Mer», что означает «морской волк». Он, конечно, написал собственные мемуары — полные горечи и обид на тех, кто его предал, и, без сомнения, о нем напишут и другие. Но они не передают, каково это было — сражаться рядом с ним, как он заставлял поверить, что самая самоубийственная вылазка — дело не более рискованное, чем раскурить сигару.

Но мой рассказ не может начаться с Кокрейна. Нет, по-настоящему он берет начало несколькими месяцами ранее, летом 1800 года. Мне было восемнадцать, я только что окончил школу Рагби, а ее директор, Генри Инглз, представил моему старику весьма нелестный отзыв о моих перспективах. Будучи третьим сыном, я не был ни «наследником», ни даже «запасным» при отцовском состоянии, и в то первое лето он оставил меня развлекаться в родовом имении, что, вероятно, было ошибкой.

— Зачем тебе знать, как там наш брат Джордж в драгунах? — лукаво спросила Сара Беркли и переглянулась со своей старшей сестрой Луизой, сидевшей на другом конце гостиной. — Ты что, тоже в армию собрался?

Луиза подхватила:

— Ума не приложу, зачем тебе уезжать. После всех-то твоих летних забав. — Она произнесла это с видом полнейшей невинности. — Уж не случилось ли чего, милый Томас? Может, жизнь возле мельницы понуждает тебя задуматься о карьере?

— Вовсе нет, и смею надеяться, вы не слушаете досужих сплетен, — выпалил я.

Девчонки весело рассмеялись, ни на секунду мне не поверив и наслаждаясь моим смущением. Я был удивлен, что они прослышали о моих неприятностях с дочерью мельника, ведь тот жил в соседней деревне, но сестры Беркли слыли главными разносчицами местных сплетен. Они были первыми красавицами на много миль вокруг среди местного дворянства, а потому их приглашали на все балы и танцы, отчего они, казалось, всегда были в курсе всех событий. Саре было всего шестнадцать, она была красивее сестры и слыла безыскусной кокеткой. Луиза, моя ровесница, восемнадцати лет, была скорее злобной дразнилой. Мы выросли в соседних имениях и часто виделись. Я наслаждался их обществом, хотя теперь они, казалось, не находили лучшего развлечения, чем ставить меня в неловкое положение.

— Так, значит, мельник не жаждет твоей крови за то, что ты обрюхатил его Салли? — спросила Сара.

— Разумеется, нет, — солгал я. — Но нельзя же вечно усердно трудиться в отцовском имении. Мне нужно найти подходящее поприще, где-нибудь в другом месте. Раз Джордж несколько месяцев назад пошел в драгуны, я думал съездить к нему и разузнать, что он пишет о службе.

Обе расхохотались, и Луиза сказала:

— То, что он пишет о службе, сильно зависит от адресата. Папа в прошлом месяце был в гарнизоне и забрал от него несколько писем. Сара, почему бы тебе не прочесть Томасу письмо, которое он прислал нам?

Сара достала письмо из бюро и прочла:

— «Он справляется о нашем здоровье и сообщает, что жизнь в драгунах очень скучна: маршировка, верховая езда, учения. Из развлечений упоминает только игру в вист с другими офицерами и вокальный вечер некоей мисс Марчбэнкс». Ты о такой жизни мечтал, Томас?

Звучало это, конечно, уныло, но я сомневался, что Джордж станет во всех подробностях расписывать сестрам прелести армейской жизни. Пожалуй, придется потратить день на дорогу до гарнизона и разузнать все самому.

Словно прочитав мои мысли, Луиза сказала:

— Держу пари, ты бы с удовольствием прочел, что он написал о службе Эдварду Карстерсу.

Еще бы, я ведь знал и Джорджа, и Тедди Карстерса по школе. Они учились на год старше и оба были те еще сорвиголовы. С Тедди Джордж был бы куда откровеннее, хотя я не мог себе представить, чтобы Тедди делился письмами с сестрами Джорджа.

Луиза сунула руку в лиф и извлекла второе письмо с тремя большими сургучными кляксами.

— Это его письмо Эдварду. Оно само распечаталось, прежде чем мы успели его отправить.

— Но на нем три печати, как оно могло само распечататься?

— Оно упало на горячий утюг, и воск протек сквозь бумагу, — самодовольно пояснила Сара. — Тебе интересно, что внутри, или ты хочешь обсудить его происхождение?

Обе сестры прямо-таки светились от предвкушения, и я был уверен, что меня ждет очередная порция унижений, но мне до смерти хотелось узнать, что в этом письме.

— Может, я прочту его сам?

— Ну уж нет, так будет неинтересно, — ухмыльнулась Луиза. Она вскрыла письмо и прочла вслух: — «Тедди, ты непременно должен поговорить с отцом насчет патента, армейская жизнь — это все, на что мы надеялись. В обозримом будущем нас вряд ли куда-нибудь отправят за море, так что остается лишь наслаждаться гарнизонной жизнью. Охота по меньшей мере дважды в неделю, скачки, карты и азартные игры на любой вкус, а каждые выходные — пирушки в офицерском собрании. Самые хорошенькие местные девицы приходят и вешаются на шею всем завидным холостякам. В прошлые выходные я кутил с некой Таллулой Марчбэнкс и в итоге имел ее у себя в комнатах в стиле конной артиллерии, пока она не запела, словно паровой свисток. В следующем месяце освобождается место корнета, так что пусть твой отец будет в курсе. Твой Джордж».

Я остолбенел — отчасти оттого, что сестры говорили о подобных вещах, отчасти оттого, что армейская жизнь показалась мне именно тем, что нужно. Первой ясной мыслью было — успею ли я получить этот чин корнета, пока о нем не прознал Тедди Карстерс. То, что сестры стащили его письмо, могло сыграть мне на руку. Мои размышления прервала Сара:

— А что это — в стиле конной артиллерии?

Признаться, в тот момент я понятия не имел, ибо никогда о таком не слышал. Я догадывался, что это один из способов совершения известного действа, но каким образом тут замешана конная артиллерия, было выше моего понимания. Разумеется, я не собирался признаваться сестрам в своем невежестве и потому ответил со всем достоинством, на какое был способен:

— Джентльмен никогда не обсуждает подобные вещи с леди.

— Вот как, — протянула Луиза. — Так значит, с Салли Миллер ты не в стиле конной артиллерии обошелся? А с Руби из «Лисы и утки»? А с новой дояркой священника? А с той девицей, с которой тебя видели на сеновале у Джеррода?

Боже правый, до чего же они были осведомлены, а я-то считал себя весьма осторожным. Они не знали лишь одного: на сеновале была как раз доярка.

— Повторяю, джентльмен никогда не обсуждает подобные вещи.

— По-моему, он не знает, что такое «в стиле конной артиллерии», — сказала Сара. — Покажем ему?

Луиза злорадно улыбнулась и снова потянулась рукой к лифу. Мое воображение заработало на полную катушку. Что она собирается сделать или вытащить оттуда на этот раз? Если бы я гадал все оставшееся лето, то ни за что бы не предположил, что приличная молодая леди станет хранить там три карточки, которые она швырнула на стол передо мной. Это были порнографические рисунки.

— Они были вложены в письмо Джорджа к Тедди, — пояснила она.

На верхней, с подписью «В стиле конной артиллерии», было в точности показано, что к чему. Здесь не место вдаваться в подобные подробности, скажу лишь, что вся эта тасканина с пушками, должно быть, требует от мужчины недюжинной спины. Для второй, под названием «Тачка», требовалась дама с руками сильными, как у землекопа, а что до позы «Венская устрица»… о ней и думать-то не хочется.

Должно быть, я побагровел от смущения, а девчонки громко хохотали, почти заглушая стук колес подъехавшего к дому экипажа. Я с тревогой покосился на дверь, опасаясь, что леди Беркли войдет поглядеть, что тут за веселье, и поскорее сдвинул карточки к Луизе.

Когда смех утих, Сара подошла к окну.

— О, к нам мельник пожаловал! И он как раз увидел твою лошадь, Томас.

— Иисусе, нет! — Я метнулся к окну и выглянул из-за портьеры. — Ведьмы! Да это же чертов угольщик!

Они снова залились смехом.

— Так ты все-таки обрюхатил Салли, — воскликнула Луиза. — Об этом все говорят. Лучше поговори с отцом, пока этого не сделал мельник.

Я ехал домой, размышляя, что делать дальше. Девчонки были правы, мне нужно поговорить с отцом. Салли утверждала, что беременна, а ее отец начал поднимать шум. Разумеется, они знали, что о браке и речи быть не может. На самом деле они хотели отступных от состояния Флэшменов, чтобы она могла начать новую жизнь. Оглядываясь назад, я понимаю, что семейство Флэшменов из поколения в поколение содержало негласный благотворительный фонд для подобных падших женщин в округе. Это могло бы показаться весьма щедрым, если не принимать во внимание тот факт, что падению этих женщин они же и способствовали.

Учитывая, что у нескольких жителей деревни наблюдалось поразительное фамильное сходство, я был почти уверен, что мой старик и сам не раз пользовался благотворительным фондом Флэшменов, а потому не будет возмущаться так, как возмущаются нынешние люди под ханжеским влиянием Вики и Альберта. Да что там, в те времена Принц Уэльский, вероятно, был двоеженцем и готов был залезть на что угодно, кроме собственной жены, большинство политиков считали любовницу неотъемлемым источником сплетен, а Девонширы открыто жили втроем. По сути, единственным политиком, который, казалось, вел безупречную жизнь, был Спенсер Персиваль, а когда он наконец стал премьер-министром, его прикончил какой-то безумец — вот вам и цена сдержанности.

Нет, проблема с Салли была не в том, что я вел себя в деревне как бык-осеменитель, а в том, что я до сих пор не решил, чего хочу от жизни. Школа доказала, что к наукам я не способен. В священники я тоже явно не годился. В те дни все только и говорили что о флоте, поскольку моряки били французов и испанцев везде, где только их находили. Но в свои восемнадцать я был уже гораздо старше многих мичманов, которые обычно начинали службу лет в двенадцать. К тому же, чтобы продвинуться по службе, нужно было сдавать экзамены, например по навигации. Я еще в школе ненавидел математику со всеми ее углами и вычислениями и не хотел становиться самым старым мичманом за всю историю флота.

За исключением нескольких модных кавалерийских полков, армия в то время считалась второсортной. Она потерпела поражение от колонистов в Северной Америке и не покрыла себя славой в различных других экспедициях, например в Нидерландах. Но был и плюс: чин можно было купить, так что не пришлось бы прозябать всю жизнь в энсинах или корнетах, да и большую часть времени солдаты проводили в казармах.

Я уже представлял, как буду щеголять по городу в щегольском красном мундире и офицерской амуниции с хорошенькой девицей под каждой рукой и пировать в офицерском собрании каждую ночь. Если я и думал о настоящих боях, то лишь о том, как буду выкрикивать приказы и наблюдать, как ровные шеренги солдат маршируют исполнять мою волю. Да, мое невежество было чудовищным, и если бы я знал тогда то, что знаю сейчас, я бы не раздумывая вскочил на коня, поскакал в Кентербери и умолял бы архиепископа рукоположить меня в священники!

Мой отец по большей части держался особняком; мать, бывшая испанская графиня, умерла несколько лет назад, так что разговоры отца с сыном случались у нас нечасто. Я отчетливо помню, как в тот вечер вошел в его кабинет и встретил пронзительный взгляд из-под густых бровей. Ему было тогда около шестидесяти, седые волосы были довольно косматыми, но сам он оставался поджарым и энергичным. Он, как обычно, ужинал один, и посуда была сдвинута на край стола. Он читал какие-то бумаги, но, когда я подошел, отложил их с покорным вздохом.

— Папа, здравствуй. Я хотел бы перемолвиться с тобой словом, — произнес я с бодростью, которой совсем не ощущал.

— Да, я так и думал, что ты заглянешь. Сегодня днем ко мне являлся мельник, в изрядном исступлении. Оказывается, ты «осквернил» его непорочную дочь. Хотя, судя по тому, что я слышал от егеря, ее осквернила уже половина графства. Полагаю, дитя может быть твоим?

— Ах, да, что ж… э-э… да, может быть.

Мы подошли к сути дела куда быстрее, чем я ожидал. Я было заготовил целую речь о том, как девица сбила меня с пути истинного, что устоять мог бы лишь святой и так далее, но тут же понял, что этот номер не пройдет. Если отец говорил с егерем о репутации Салли, он наверняка уже разузнал обо всех моих летних похождениях в имении, если не знал о них и раньше.

— Что ж, я согласился дать ей приданое, и мельник уже присмотрел ей в мужья какого-то местного парня, но тебе лучше на время исчезнуть.

— Да, отец, — сказал я с подобающе удрученным видом. — Я как раз думал об этом и размышлял, не начать ли мне карьеру в…

— Я написал виконту Каслри, — резко прервал меня отец. — Он мне обязан услугой и сможет найти для тебя место. Не жди ни блеска, ни большого жалованья, тебе понадобится содержание сверх оклада, но это даст тебе старт. Пора задуматься о карьере.

— О, но я уже задумался, отец, — с жаром ответил я, обрадованный, что наши мысли, кажется, текут в одном направлении. — Я как раз подумывал пойти в армию.

Отец откинулся в кресле и впился в меня пристальным взглядом. Мне показалось, что он впервые за долгое время по-настоящему смотрит на меня, оценивая мое сложение; я был высок, но мне еще предстояло раздаться в плечах. Он заглянул мне в глаза, словно пытаясь постичь мой характер. Я выдержал его взгляд так долго, как только мог, а затем отвел глаза. В детстве я был ближе к некоторым слугам, чем к отцу, которого обычно видел редко, но я чувствовал, что этот разговор будет иным — он не просто отмахивался от меня как от досадной помехи.

— Сядь, Томас.

Отец потянулся к коробке с сигарами на столе, на мгновение задумался и сделал то, чего не делал никогда прежде, — предложил одну мне. Я уже баловался сигарами в школе и несколько раз курил в трактирах во время моего недавнего летнего разгула, а потому протянул руку и взял. После того как мы оба совершили ритуал, обрезав кончики сигар и раскурив их от свечей на столе, мы откинулись на спинки кресел и уставились друг на друга сквозь дымную завесу. Я был полон решимости предстать перед отцом мужчиной, а потому изо всех сил старался не кашлять и надеялся, что сквозь дым он не заметит, как у меня слезятся глаза.

— Томас, ты не можешь себе представить ужаса поля битвы. Я был при Марбурге и поклялся, что никогда больше его не увижу.

Я знал, что в молодости он служил в армии и сражался при Марбурге в шестидесятом году, но слышал, как он говорит об этом, впервые.

— Мы сражались на берегу реки, ранним жарким летним утром. Стоял густой туман. Я командовал передовым взводом, который должен был предупредить о подходе неприятеля, но в тумане мы сбились с пути. Мы услышали марширующие шаги и поползли вперед, не зная, кого встретим — французов или наши собственные британские и ганноверские войска. Французы вышли из тумана в своих белых мундирах, словно призраки.

Он умолк, чтобы отхлебнуть портвейна, и продолжил, глядя на один из подсвечников, словно утонув в воспоминаниях:

— Они были всего в пятидесяти ярдах и в своих темных красных мундирах мы были для них как на ладони. Я услышал какие-то выкрикнутые команды, и через несколько секунд они остановились и дали залп в нашу сторону. Их было во много раз больше, на каждого из нас целилось с полдюжины мушкетов. Оглушительный грохот их залпа был невыносим. Я почувствовал, как дернуло за полу мундира, где прошла пуля, и, клянусь, ощутил движение воздуха, когда другая просвистела у самой щеки. На секунду я застыл, а потом посмотрел направо: человек рядом со мной получил пулю в грудь и в голову. Затылок у него разнесло в клочья, и он был мертв еще до того, как начал падать. Дальше по шеренге, казалось, задело почти всех: несколько человек уже валились на землю, пара других все еще стояли, в ужасе глядя на расползавшиеся по рубахам багровые пятна. Я оглянулся — человек слева от меня стоял на коленях, зажимал руками вываливающиеся кишки, раскачивался взад-вперед и начинал скулить. Должно быть, я простоял так несколько секунд, прежде чем снова взглянул на французов. Дым от их залпа скрыл их, но вот они начали проступать, выходя из дыма, и их штыки отливали сталью в тумане.

Тут он посмотрел на меня и заговорил резче, чтобы я наверняка уловил суть его рассказа:

— Я повернулся и побежал. Никаких мыслей о воинской славе, только о выживании. Я бежал. Я не знал, в каком направлении, знал лишь, что каждый шаг уносит меня прочь от этих штыков. Из нашего отряда уцелело только пятеро. — Он замолчал, чтобы затянуться сигарой. — Как оказалось, с точки зрения армии мы отлично справились со своей задачей. Французы двинулись в ту сторону, куда мы бежали, думая, что мы отступаем к своим позициям. Залп выдал их расположение, и британская пехота ударила им во фланг, снова появившись из тумана и застав французов врасплох. Туман быстро рассеялся, когда взошло солнце, и открыл зрелище, которое я не забуду никогда. Полк, атаковавший нас, теперь по большей части лежал мертвый или умирающий на том самом поле, где они нас настигли. Их атаковала наша пехота, а когда они дрогнули, их стоптала наша кавалерия. Я бродил по полю среди мертвых и умирающих, пока не нашел тела своих людей. Один был еще жив, и я держал его за руку, пока он умирал. Он заставил меня пообещать, что я сделаю в своей жизни что-то большее, чем сгнию в чужой земле, и я сдержал это обещание.

Я смотрел на него в изумлении; я никогда не слышал, чтобы отец так открыто и честно говорил о своем прошлом. На мгновение он, казалось, и сам смутился, но затем продолжил с нажимом:

— Не сомневаюсь, что, когда ты думаешь об армии, ты представляешь себе все прелести офицерского собрания и то, какое впечатление мундир произведет на дам.

Что ж, тут он попал в точку. Именно об этом я и думал.

— Но сейчас у нас нет армии на континенте, отец. У меня будет уйма времени, чтобы научиться воевать.

— Выживают не потому, что учатся воевать, по крайней мере, если ты не генерал. — Теперь он говорил с жаром и, чтобы подчеркнуть свою мысль, ударил кулаком по столу. — Это везение, мальчик! Когда свистят пули, остаться невредимым — это чистое, черт побери, везение! Взгляни на Марбург: мы убили в шесть раз больше, чем потеряли. Почему? Потому что какой-то дурак заблудился и наткнулся на их позиции. Ты сидишь здесь только потому, что вопреки всем шансам ни одна из тех французских пуль в меня не попала. Я-то это знаю и не хочу, чтобы мой сын так играл с судьбой.

Он сделал еще один глоток портвейна, снова затянулся сигарой и продолжил уже спокойно:

— Этот мир прогнил, ты должен это знать. Солдаты и даже генералы — пешки в играх, которые ведут политики, чтобы упрочить свое влияние и уничтожить врагов. Они двигают фигуры, жиреют на взятках и покровительстве и спокойно спят в своих постелях, пока посылают других умирать в крови и в дерьме. Посмотри на Джеймса, он знает, как все устроено.

Отец помог моему брату Джеймсу получить должность в Военно-морском совете, где тот надзирал за ремонтом кораблей.

— Он мне рассказывает, что частные верфи в десять раз эффективнее тех, что принадлежат совету, где каждый управляющий и каждый клерк жиреет на жалованье несуществующих рабочих.

Как выяснилось позже, и отец, и брат ошибались: ситуация была еще хуже. В 1803 году парламентская комиссия установила, что на частных верфях триста человек могли построить семь кораблей в год, тогда как на казенных верфях, где по бумагам числилось три тысячи человек, едва успевали отремонтировать семь кораблей за тот же срок.

— Никакого патента в армию я тебе покупать не стану. Пойдешь служить к Каслри. Он сейчас в самом центре событий, а значит, будет прекрасная возможность себя проявить. Подожди до двадцати одного года, тогда и поговорим снова. Помни, покуда я жив, я могу платить тебе содержание, но когда меня не станет, имение унаследует Джеймс, а ему нужно будет содержать собственных детей. Тебе нужно обеспечить себе доход, а на половинном жалованье в полку этого не сделаешь.