Фолкнер - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Мэри Шелли (Глава XXI) #23

Глава XXI

Рассказ леди Сесил захватил Элизабет: девушка не обладала буйным воображением, ее серьезный рассудительный ум и иные качества души согревались естественным пламенем привязанности, потому ее глубоко трогали истории, повествующие о подобных чувствах.

Она услышала повесть, полную человеческих трагедий, любви, ошибок, сыновней верности и глубокой нерушимой преданности. Элизабет, знавшая о жизни не так уж много — ее опыт ограничивался собственными сердечными переживаниями и тем, что было ей известно о страданиях Фолкнера, — не могла смотреть на эти события искушенным взглядом леди Сесил. Тут крылась непостижимая тайна, но была ли миссис Невилл виновата в случившемся? Элизабет в это не верила. Она считала, что если миссис Невилл и впрямь была такой, какой ее описывали, — утонченной и чувствительной натурой, — материнская любовь и привязанность к сыну, такому сыну, как Джерард, должны были затмевать в ней все остальные чувства. Философы утверждают, что самым благородным людям нередко свойственны сильнейшие страсти, коренящиеся глубоко в душе, и именно способность противостоять им и очиститься от них возвышает человеческую натуру до совершенства; в этой борьбе человеку помогает решительное противопоставление добра злу. Возможно, миссис Невилл увлеклась кем-то — хотя и это казалось Элизабет странным, — но преданная любовь к сыну наверняка была сильнее той, которая, если и существовала, была запретной и не могла быть оправдана никакими смягчающими обстоятельствами.

Так считала Элизабет. Джерард виделся ей в прекрасном и героическом свете; его решимость очистить доброе имя матери от пятнавшего его позора казалась в высшей степени благородной. Ее сердце теплело при мысли о том, как похожи были их главные цели. Сама она пыталась примирить своего благодетеля с жизнью и избавить его от бесплодных угрызений совести. Она представила, что благодаря этим ясным целям между ними с Джерардом существует тайная связь и в итоге все закончится счастливо для них обоих.

Некоторое время она молча размышляла, а потом произнесла:

— Но вы не рассказали, куда сейчас отправился мистер Невилл и что пробудило в нем новую надежду.

— Ты мне напомнила, — ответила леди Сесил, — а я почти забыла. Это досадное и прискорбное дело, уловка корыстолюбца, призванная внушить бедняге ложные упования! Дело в том, что в ходе своих безумных поисков Джерард пообещал заплатить двести фунтов любому, кто сообщит ему сведения, которые помогут пролить свет на судьбу миссис Невилл. Эта новость разнеслась по всем окрестным деревням близ Дромора. Двести фунтов — большая сумма, способная побудить многих солгать, но до сих пор никто не притворялся, что знает правду. Однако на днях Джерард получил письмо, и человек, написавший его, казалось, искренне хотел помочь и даже направил копию письма сэру Бойвиллу. В письме говорилось, что его автор, некий Грегори Хоскинс, располагает сведениями касательно миссис Невилл из Дромора и за письменное обязательство на двести фунтов готов их предоставить. Письмо пришло из Ланкастера; туда Джерард и поехал.

— В письме говорилось, что миссис Невилл жива? — спросила Элизабет.

— Там говорилось именно то, что я сказала, слово в слово, — отвечала леди Сесил. — Зная об импульсивности сына, сэр Бойвилл поспешил приехать, чтобы помешать ему ворошить прошлое, связанное с этой несчастной дамой; ты сама видела, что у него не получилось, Джерард уехал, и одному Богу известно, что наплетет ему этот Хоскинс, чтобы обманом выманить вознаграждение.

Элизабет, впрочем, не была так уверена, что обещанные сведения окажутся совсем уж бесполезными. Это неудивительно, ведь ее более опытная и искушенная подруга расходилась с ней во мнениях касательно невиновности миссис Невилл, и к тому же эта история со всеми тайнами в ее глазах давно устарела, а вот для Элизабет была в новинку. Для леди Сесил то была повесть о мертвых и давно забытых; для Элизабет же она была полна живого интереса; ей передавался энтузиазм Джерарда, и она чувствовала, что его путешествие окажется ненапрасным и станет первым шагом на пути к разгадке, что прежде казалась недостижимой.

Через несколько дней от Джерарда пришло письмо. Леди Сесил его прочла и передала своей юной подруге. На конверте стоял штемпель Ланкастера.

«Мое путешествие пока не принесло плодов, — писал Джерард. — Этот человек, Хоскинс, уехал из Ланкастера и оставил записку с указанием искать его в Лондоне, но подобная небрежность, признаюсь, существенно охладила мой пыл. Ведь главной его целью должна быть обещанная награда, и, мне кажется, он приложил бы больше усилий, чтобы ее получить, если и впрямь считал имеющиеся у него сведения достойными того.

Выяснилось, что несколько недель назад Хоскинс приехал из Америки, куда эмигрировал двадцать лет назад из Рейвенгласса. Разве могли известия о той, кого я ищу, поступить из-за океана? Одна эта мысль приводит меня в смятение. Неужели он ее видел? Боже мой! Неужели она еще жива? Может, она поручила ему навести справки о своем брошенном ребенке? Нет, София, жизнью клянусь, этого не может быть; она мертва! Мое сердце слишком отчетливо твердит мне эту печальную истину.

Хочу ли я услышать, что она мертва? Моя дорогая, любимая мама! Даже если бы все обвинения против тебя были правдой, я все равно бы искал, где ты скрываешься, и попытался бы унять твои печали; где бы ты ни была, ты дорога мне, и я до сих пор считаю, что ты достойна любви больше всех в этом мире! Но нет, этого не может быть. Я чувствую — знаю, — что ее больше нет. Но когда это случилось, где и как? О, до чего же тщетны отцовские запреты! Я готов босиком взойти на вершину Анд, чтобы найти ответы на эти вопросы. Невыносимо ждать, пока я доберусь до Лондона и увижусь с этим человеком. Что он мне скажет? Боюсь, ничего! Как часто в минуты отчаяния или в миг, когда ко мне возвращается „ясность ума“, как сказал бы мой отец, я подозреваю, что не узна́ю ничего нового.

Милая Софи, ты же меня не подвела? Поведав своей прелестной подруге странную историю моих несчастий, ты не внушила ей сомнений в добродетели моей матери и научила ее скорбеть о ее судьбе? Я отчасти злюсь на себя, что возложил на тебя эту задачу. Ведь несмотря на твою доброту, я читаю твое сердце, моя мудрая сестра, и знаю, что ты не веришь в ее невиновность. И я тебя прощаю, ведь ты никогда не видела моей матери и не слышала ее. Если бы увидела чистоту и искренность ее взгляда и услышала сладкозвучный тембр ее голоса, она стала бы являться тебе днем и ночью, как является мне в облике безгрешного ангела. Я не могу простить отцу его обвинения; должно быть, у него самого злое сердце и потому он верит, что в ее природу проникло зло. Сколько лет ее бесхитростная душа была у него как на ладони! И пусть она не любила его и не восхищалась им так сильно, как ему бы хотелось, она никогда ничего не скрывала и не изворачивалась; он все это знал, хотя теперь отрицает то, что видел своими глазами, и предпочитает не замечать:

Смыкает веки с синими краями

И, чуя солнце царственное в Небе,

Взывает: „Где оно?“[17]

Искренность и открытое сердце являлись самыми главными ее характеристиками; на челе, в глазах, в жизнерадостном выражении лица, милой любящей улыбке и ласковом голосе отражались все ее бесхитростные чувства. Вот почему она вызывала такое обожание, и все, кто ее знал, это признавали.

Потому меня очень беспокоит, чтобы у мисс Фолкнер не сложилось неправильного впечатления. Я до сих пор вижу ее такой, какой увидел в первый раз: бледной, охваченной страхом, склонившейся над умирающим отцом; днем и ночью она заботилась о нем, забыв о себе. Она, любящая своего отца больше всего на свете, поймет меня лучше других. Она рассудит правильно; я в этом не сомневаюсь. Она одобрит мою настойчивость и разделит мои сомнения и страхи; разве я не прав? Спроси у нее: не слишком ли я самонадеян, не слишком ли на нее полагаюсь? Есть ли в мире хоть один человек, готовый присоединиться ко мне в моих трудах и моей вере? Я знаю, София, что ты не на моей стороне; я давно это знал, и мое разочарование уже притупилось, но оно возродится и ранит меня с новой силой, случись мне узнать, что я обманываюсь и Элизабет Фолкнер не разделяет моих убеждений, считая мои попытки бессмысленными и бесполезными. Я не нуждаюсь в ее жалости — мне достаточно твоей; сейчас меня радует мысль, что она понимает мои чувства. Невозможно выразить, как приятно мне от этой мысли. Она удваивает мое рвение и поддерживает меня во времена неопределенности; мне еще сильнее хочется обелить имя матери в глазах Элизабет, так как она не побоялась приобщиться к моим несчастьям. Я также мечтаю, чтобы она разделила со мной мой триумф.

Триумф! Само это слово повергает меня в глубины отчаяния — от мыслей о невинности и доброте к размышлениям о несправедливости, смерти или жизни, полной страданий. Прощай, моя дорогая София; я пишу это письмо ночью, а завтра утром еду в Лондон на почтовых. Я снова напишу, а может, мы скоро увидимся. Не отпускай мисс Фолкнер, пока я не вернусь; надеюсь получить от тебя несколько ободряющих строк».

Элизабет с интересом и удовлетворением впитывала каждую строчку письма, и от леди Сесил не укрылось, что лицо гостьи залилось довольным румянцем; она была этому и рада и не рада, так как хотела верить, что Элизабет излечит Джерарда от его донкихотской затеи, пробудив в нем чувства, которые будут соответствовать его пылкой натуре и вместе с тем заставят его забыть о бесполезных поисках; сосредоточиться на живых, а не мертвых и с живыми же искать счастья. Леди Сесил знала, что Джерард уже успел полюбить ее подругу; прежде он никогда не влюблялся, и нежность в его манере и восхищение, что вспыхивало в его глазах, когда он смотрел на Элизабет, свидетельствовали о зарождении страсти. Элизабет не так быстро поддавалась чувствам — или умела сохранять внешнее спокойствие, — но явно сопереживала ему весьма пылко и испытывала глубокий интерес ко всем его поступкам и словам: несомненно, в ней вспыхнуло священное пламя, что смягчает суровость жизни и наполняет мрачный и ненастный мир покоем и радостью. Вместе с тем Элизабет не пыталась удержать Джерарда от его мании, а, напротив, поощряла его, и леди Сесил это прекрасно видела; сев за ответное письмо, она попросила Элизабет добавить пару строк, и та написала:

«Благодарю вас за оказанное мне доверие; мало того, хочу сказать, что глубоко сочувствую вам и верю, что справедливость и правда на вашей стороне. Ждет ли вас успех или неудача, я признаю́, что вы правы в своих устремлениях, ваша цель благородна и священна, и, подобно вам, я лелею надежду, что все закончится оправданием невинно пострадавшей и вы будете вознаграждены за верность ее памяти. Пусть Бог благословит вас и дарует счастье, которое вы, безусловно, заслужили».

От Джерарда больше не приходило вестей. Леди Сесил строила предположения и догадки и нетерпеливо ждала. Они с Элизабет не могли говорить ни о чем другом. Приехавший из Америки человек заявил, будто знает что-то о пропавшей матери Джерарда, и этот странный факт стал плодородной почвой для теорий. Неужели миссис Невилл отвезли за океан? Казалось, что против ее воли совершить такое просто невозможно. Не на пиратском же баркасе, полном матерых преступников, готовых совершить насилие, ее перевозили? И не замуровали же ее в непроницаемых стенах крепости? Однако в ее судьбе было столько странного и пугающего, столько такого, что в обычных обстоятельствах было бы невозможно вообразить! В наши дни любовные трагедии переживаются менее явно; любовь убивает медленными невысказанными мучениями, червоточиной в груди, и скорее учит обманывать, чем побуждает к насильственным действиям; однако она правит сердцами мужчин так же безжалостно и деспотично и плодит столько же зла, разрушения и слез, как в прежние времена, когда в ее честь жестоко и бессмысленно истребляли огромное число людей. Прежде смертные охотно жертвовали жизнью, а не чувствами и наносили физические удары; ныне умирает сердце, а тело продолжает жить; несчастное существование тянется и после того, как всякая надежда и радость исчезнут. И все же любовь по-прежнему является основным законом, управляющим человеческой жизнью вопреки всем другим установлениям и правилам; а Алитея Невилл вполне могла возбудить пламенную страсть. Благодаря своей чувствительности она была способна на крепкую привязанность, но эта же чувствительность ослабляла механизмы ее души и повергала окружающих в трепет; ее дух усиливал блеск ее глаз и распространял вокруг нее особое очарование, пробуждавшее в каждом мужчине стремление служить ей. Казалось, именно ей посвящены строки Шеридана:

Нет лучше друга, чем старик, видавший свет,

Но для любви нет лучше времени, чем юность.

В том, что кто-то отчаянно ее полюбил, не было ничего удивительного, но чем она поплатилась за эту любовь? Разлукой с родиной и переездом за океан; печалью и одиночеством; тоской по потерянным детям; раскаянием, медленно терзающим ее сердце; существованием, тянущимся вопреки болезненным воспоминаниям, или безымянной могилой. Вот на какие мысли наводило письмо американца.

Наконец Невилл вернулся. Леди Сесил и Элизабет устремили на него взгляды, пытаясь прочесть в его лице, что тому удалось узнать. Однако лицо его было печальным. «Она жива, но навсегда потеряна», — решила леди Сесил. «Он оплакивает ее смерть!» — предположила упорствующая Элизабет. Сначала он избегал говорить на эту тему, и собеседницы не стали допытываться, но наконец воскликнул:

— София, разве тебе не интересно кое-что услышать? Неужели ты забыла о цели моего путешествия?

— Дорогой Джерард, — возразила леди Сесил, — если бы эти стены и леса обладали речью, они сказали бы тебе, что с момента твоего отъезда мы не думали и не говорили ни о чем другом.

— Она умерла! — выпалил он.

Ответом ему был испуганный вскрик. Он продолжал:

— Если все, что мне рассказали, — правда, моя милая несчастная матушка мертва; но это лишь при условии, что все, что я слышал, не является вымыслом и действительно что-то значит. Скоро вы обо всем узнаете; я хочу передать вам то, что мне сообщили. Печальная история — если это правда, если речь действительно идет о ней…

Эти обрывочные сведения раздразнили любопытство и интерес Элизабет и леди Сесил сверх всякой меры. Был уже вечер, и вместо того, чтобы продолжить рассказ, Невилл удалился в соседнюю комнату, открыл стеклянную дверь и вышел на свежий воздух. Стемнело, смутные очертания леса еле угадывались вдали, но на горизонте, где встречались небо и море, еще виднелась полоска света. София и Элизабет прошли за ним, подвинули стулья к открытому окну и взялись за руки.

— Что все это значит? — наконец спросила леди Сесил.

— Тихо! — шепнула Элизабет. — Он здесь, я видела его, когда он вышел на свет.

— Да, — услышали они голос Джерарда, хотя самого его в темноте не видели. — Я здесь, и сейчас я расскажу все, что узнал. Я сяду у ваших ног; дай мне руку, София, чтобы я чувствовал твое присутствие: слишком темно, я ничего не вижу.

Он не попросил Элизабет дать ему руку, но взял ее сам, положил поверх ладони леди Сесил и тихонько сжал обе.

— Я вас не вижу, но прошу подыграть моему странному настроению; я узнал столько низменного и обыденного о самом священном для меня предмете, что хочу излить душу в темноте столь же непроглядной, как та, что окутывает судьбу моей матери. Итак, начну рассказ.