Фолкнер

Глава XXXV

Ночь прошла в дороге; Невилл не спал. Печальная заря пробивалась сквозь облака, принесенные юго-восточным ветром. Природа казалась бесцветной и унылой, хотя по-прежнему носила летний наряд. Был конец августа, а в нашем климате в это время погода бывает переменчивой; еще недавно в Сассексе Невилл наслаждался ясными солнечными днями, а теперь похолодало, и пасмурное небо сообщало, что год близится к концу. Он прибыл в Дромор около полудня и узнал, что его отец приехал ночью, поспал несколько часов, но уже ушел; кажется, поехал к соседу, мистеру Эшли, так как спрашивал, на месте ли тот; захватил слугу, и они верхом поскакали по дороге к соседскому дому.

Невилл быстро освежился и велел оседлать коня. Сердце гнало его к месту, где он однажды уже бывал; Фолкнер точно описал его в своем рассказе. Позади остались леса Дромора и покатые зеленые холмы, в тени которых раскинулось поместье; Джерард спустился к безлюдному мрачному берегу и вскоре услышал рев океана. Его взору открылись пустынные пески, протянувшиеся вдоль края печального берега; он увидел вереницу дюн — своего рода природный вал, защищающий берег от прилива, и наконец очутился у быстротечной мелкой реки шириной всего каких-то двадцать ярдов с неровным каменистым дном. Дно хорошо просматривалось сквозь прозрачную воду; глубина реки составляла не больше двух футов. Неужели его мать утонула здесь в смертоносных бушующих водах? Он бросил взгляд на противоположный берег; там стояла хижина и поросший мхом дуб с мертвыми ветвями; вокруг дуба собралась толпа людей. Его отец и еще два или три человека верхом на лошадях толпились рядом, а рабочие раскапывали песок под высохшим стволом. Когда человек долго думает и горюет о каком-либо событии, а потом видит перед собой предмет, являющийся физическим воплощением его мыслей, сердце захватывает поразительная череда чувств. Невилл много раз представлял себе эту сцену и отдельные ее детали: дикий и безлюдный океан, мглу и пурпур под нависшими облаками, унылый берег, далекие громады гор, заслоняющие небеса своими величавыми неровными очертаниями, снежные пики и широкие долины, опоясывающие благородный рельеф подобно гигантской изгороди. Его внутренний взор некогда выхватывал и отдельные небольшие предметы — реку, хижину, призрачное дерево; он думал, что, если бы когда-нибудь увидел это наяву, картина показалась бы ему куда более блеклой, чем в воображении. Но когда его взгляд упал на эту реку, хижину и дерево, и он увидел, чем заняты рабочие, и осознал, зачем на самом деле явился сюда, его юное сердце, так и не закалившееся страданиями, вдруг заболело, слезы хлынули из глаз, а с губ сорвались слова «Ох, мама!». Его пронзила болезненная судорога, но через миг он овладел собой и, направив коня через реку, со спокойным, хоть и бледным и печальным лицом приблизился к отцу. Сэр Бойвилл повернулся к нему и, кажется, ничуть не удивился, однако Джерарду показалось, что различил в его жесте благодарность и даже торжество; глядя на подернутые поволокой глаза отца и хрупкую фигуру, отмеченную бременем лет, хотя тот по-прежнему держал спину прямо, а лицо его хранило суровость, молодой человек понял, что его место — рядом с отцом и что тот нуждался в его юношеской энергии и физической мощи. Рабочие продолжали молча трудиться, никто не произносил ни слова; груда песка рядом с ними росла, кони нетерпеливо били копытами по земле, тишину заполнял гулкий рокот волн, но не человеческий голос; если кому-то из рабочих требовалось отдать приказ, он говорил шепотом. Наконец они наткнулись на твердый предмет и начали рыть осторожнее; извлекли из ямы вперемешку с песком куски чего-то темного, похожего на шелк или иную ткань, и наконец выбрались из выкопанной ими широкой и длинной траншеи. В едином порыве, так и не обменявшись ни словом, все шагнули к краю и заглянули в яму. Там лежал скелет. Песок не смог помешать стихиям, и те уничтожили тело целиком, оставив лишь выбеленные кости и длинные пряди темных волос, обернутые вокруг черепа. Дружный стон вырвался из груди собравшихся у обрыва; Джерард же ощутил желание прыгнуть в могилу, но его остановила мысль, что все на него смотрят; вторым инстинктивным побуждением было благочестивое чувство, толкнувшее его расстегнуть большой черный дорожный плащ и накрыть им отверстие в земле. Сэр Бойвилл нарушил молчание.

— Ты хорошо поступил, сын; пусть никто не заглядывает в яму и не тревожит ее останки. Знаете, друзья, кому они принадлежат? Помните ночь, когда похитили миссис Невилл? Тогда мы подняли всю округу, но напрасно ее искали. В ту ночь ее убили и похоронили здесь!

Гулкий шепот пронесся по рядам; к рабочим уже присоединились несколько зевак, услышавших, что творится нечто странное. Толпа напирала, но не видела ничего, кроме плаща, который возбудил всеобщий интерес и любопытство. Кто-то вспомнил леди Невилл, чьи истлевшие останки обнаружились столь странным образом; говорили, как та была молода и красива, добра, великодушна и всеми любима, и вот что от нее осталось! Убогие кости в земле — вот чем стала милая Алитея!

— Мистер Эшли любезно согласился мне помочь. Мы оба мировые судьи. Послали за коронером, вскоре созовут присяжных; когда этот долг будет исполнен, останки моей несчастной несправедливо обвиненной супруги будут перезахоронены со всеми почестями. А эти действия необходимы, чтобы наказать убийцу. Его личность нам известна, он не скроется, а вы — каждый из вас — порадуетесь, что я наконец смог отомстить.

Тут все собравшиеся разразились проклятиями в адрес злодея, но даже тогда их взгляды были прикованы не к сэру Бойвиллу, чья мстительность ранее обрушивалась на саму миссис Невилл, — все смотрели на его сына, юношу, чье горе и благочестивое рвение стали предметом многочисленных пересудов и чьи бледность и безмолвие, трогательный жест и полный страдания взгляд свидетельствовали об искренней скорби, до которой сэру Бойвиллу с его разглагольствованиями было далеко.

— Надо назначить констеблей, чтобы охраняли могилу, — сказал сэр Бойвилл.

Мистер Эшли согласился; выбрали охранников, любопытным велели держаться подальше, а двое слуг из Дромора остались помогать констеблям. Затем сэр Бойвилл уехал. Невилл в смятении последовал за ним; ему хотелось задержаться и еще разок взглянуть на то, что осталось от его матери, но он не желал делать это на глазах у зевак. Он скакал чуть поодаль, пока сэр Бойвилл с мистером Эшли не разъехались в разные стороны; тогда он решил, что лучше присоединиться к отцу.

— Спасибо, сын мой, за твое рвение и за то, что приехал вовремя, — сказал сэр Бойвилл. — Я так и знал, что ты явишься. Теперь наши мысли совпадают; мы оба думаем, как воздать почести твоей матери и отомстить за нее. На этот раз ты не откажешься давать показания.

— Неужели ты веришь, что мистер Фолкнер — убийца? — воскликнул Невилл.

— Пусть законы нашей страны ответят на этот вопрос, — с издевательским смешком промолвил сэр Бойвилл. — Я сообщу суду лишь факты; то же самое сделаешь ты, а дальше уже закон и присяжные его осудят или оправдают.

— Значит, твой план — чтобы он предстал перед судом? — спросил Джерард. — Я думал, что огласка…

— Мой план, — с безудержной яростью воскликнул сэр Бойвилл, — обрушить на него такие же несчастья, какие он обрушил на свою жертву, и даже хуже; благодарю всевидящие небеса, что дали мне возможность отомстить сполна. Он умрет от рук палача, и я буду удовлетворен.

В выражении лица и голосе старика было что-то дьявольское; он от души злорадствовал, представляя страшное бесчестье, которое постигнет его врага. Джентльменские принципы Джерарда, готовившегося к дуэли со злодеем, казались бледным и ничтожным подобием возмездия по сравнению с позором, который уготовил своему обидчику сэр Бойвилл.

— Разве не обвиняли твою мать публично, во всеуслышание, на весь мир? — продолжал его отец. — Разве не признали ее виновной в парламенте, не осрамили официальным постановлением суда? Так с какой стати мы должны замалчивать сведения о ее невиновности, с какой стати решать все в частном порядке? Я требую публичности! Пусть это будет не столь высокий суд, но тот, о чьих решениях тем не менее станет широко известно; пусть он объявит о ее невиновности! Одна лишь эта мысль определила бы мои действия, даже если бы душа оказалась настолько слабой, что позабыла о мщении. И хочу знать, кровь течет в твоих жилах или молоко, сворачивающееся при мысли, что преступник понесет справедливую кару.

В припадке ярости сэр Бойвилл подыскивал для выражения своих мыслей самые обидные и ядовитые слова, и Невилл сразу догадался, что отец пришел в бешенство, прочитав, как Фолкнер отзывался о нем в своей рукописи. Раненое тщеславие маскировалось под оскорбленные чувства; Джерард не разделял этих мелочных эгоистичных страстей, поэтому заметил:

— Мистер Фолкнер — джентльмен. Признаюсь, я поверил его рассказу. Преступление, описанное его собственными словами, само по себе ужасно, и, если бы решение оставалось за мной, я бы заставил его сурово поплатиться, однако план, который предлагаешь ты, совсем не соответствует обычаям людей нашего круга, потому я смотрю на него с отвращением. Я бы предпочел поступить иначе.

— Ты имеешь в виду дуэль? — ответил сэр Бойвилл. — И ты готов рискнуть жизнью ради шанса его убить? Прости; я ни за что не признаю твой план благоразумным. Он причинил нам столько зла, что не имеет права на цивилизованное обращение, и я уж точно не хочу, чтобы к моим страданиям добавилась еще и смерть единственного сына.

Старик замолчал; его губа задрожала, а голос сорвался. Невилл решил, что причина этой перемены — нежность чувств, но он ошибался. Его отец продолжил:

— Я стараюсь сохранять самообладание и сдерживаться в выражениях. Мою беспощадную ненависть все равно не выразить никакими словами, поэтому не будем об этом. Ты можешь говорить спокойно и рассудительно и считаешь, что я должен делать то же самое; так давай рассуждать. Итак, ты готов бросить вызов этому злодею, или, как ты его называешь, «джентльмену». Готов рискнуть своей жизнью, приравняв ее к жизни преступника. Он убил твою мать, а теперь и ты погибнешь от его руки — это будет моя награда? Но если ты говоришь правду и он обладает хотя бы каплей чувств, которые ты ему приписываешь и которые подобают солдату, — думаешь, он станет в тебя стрелять? В этом злосчастном лживом листке, который ты мне вручил, он беспрестанно твердит о муках совести; если в нем сохранилось что-то человеческое, если у него есть совесть, он не сможет поднять оружие на сына бедной Алитеи. Поэтому он должен отказаться встретиться с тобой на дуэли или, встретившись, отказаться стрелять; в любом случае либо это будет фарс на потеху всему свету, либо ты выстрелишь в беззащитного человека. Это немилосердно.

— Но мы должны рискнуть, сэр, — возразил Невилл.

— Я рисковать не стану, — воскликнул его отец. — Мою несчастную жену насильно увезли из дома; ты был тому свидетелем! Ее похитили двое мужчин, и с тех пор мы о ней ничего не знали. Теперь же один из похитителей, главный преступник, приукрашивает обстоятельства своего преступления так, как ему вздумается, рассказывает свою историю, да с таким красноречивым изяществом, что неискушенный человек несомненно попадется на эту удочку! А мы должны довольствоваться этим и говорить: что ж, что было, то прошло? Это абсурд, и лишь безумец на это согласится! Довольно; я пытался тебя увещевать, будто решение зависит от меня, но на самом деле у меня нет права голоса. Я уже ни на что не влияю; теперь дело передано властям, а мы можем лишь стоять в стороне и наблюдать. Я верю, что найденные останки — и есть все, что осталось от твоей потерянной матери, и ты пред лицом Господа и своей отчизны должен подтвердить это. Тайное захоронение ясно свидетельствует об убийстве; беспристрастные судьи придут именно к такому выводу. Больше я вмешиваться не стану. Пусть суд присяжных установит истину; я не стану подкарауливать его и пытаться отомстить; если суд оправдает нашего врага, я дам ему сбежать, но если он виновен, пусть умрет смертью преступника — а именно это, полагаю, и произойдет.

Мысль о желанном жестоком триумфе придала стеклянный блеск глазам сэра Бойвилла, и губы его скривились в презрительной усмешке.

— Коронера вызвали в Рейвенгласс, — добавил он, — там соберется суд. Мы поедем туда и дадим показания. Не станем ни лгать, ни искажать факты; скажем, кто указал нам местонахождение тайной могилы твоей матери, а присяжные пусть решают, лежит ли грех убийства на душе того, кто, по его собственному признанию, похоронил ее там.