Фолкнер

Глава VII

Прошло еще три года; юная Элизабет росла, и вот теплым летом путешественники решили остаться на сезон в Бадене. Они вели очень уединенный образ жизни, и Фолкнер не собирался изменять этому правилу, но, к удовлетворению своему, замечал, что на его приемную дочь обращают внимание различные благородные дамы и начинают ее обхаживать; их пленял облик молодой англичанки — ее чистая кожа, золотистые локоны и живость, уравновешенная кротостью.

Элизабет была восторженна и дружелюбна, благодарно откликалась на малейшие проявления доброты и чувствовала, что никогда не сможет выплатить огромный долг своему благодетелю, хотя постоянно пыталась это сделать. Она любила перебирать в уме печальные дни, когда под опекой ужасной миссис Бейкер имела все шансы испытать на себе тяготы самой отчаянной нищеты, невежества и ожесточения. Как память о тех временах она хранила свои маленькие заношенные ботиночки, сплошь дырявые и уже не налезающие ей на ноги. Она помнила, как часами бродила по берегу без присмотра, иногда с книжкой, по которой мать учила ее буквам, и строила песочные замки, украшая их камешками и сломанными ракушками. Однажды она построила церковь и кладбище с тенистым уголком, где одним надгробием были помечены две могилы, и вдруг услышала громкий грубый голос, оторвавший ее от ее занятия. «Маленькая мисс, пора ужинать! — кричала миссис Бейкер. — Да поможет мне Бог! Кто бы еще тебя кормил, если б не я?» Вспоминала она и насмешки детей миссис Бейкер, которые сравнивали свои воскресные наряды с ее поношенным платьем; и крошечный кусочек пирога, который отдали ей после того, как остальные вдоволь полакомились, да еще с издевкой, от которой ее сердце вспыхнуло, а к горлу подкатил комок; пирог она съесть не смогла и отдала его птицам, за что ее побили: мол, нечего выбрасывать еду. Как отличалась та жизнь от жизни с ее благодетелем, который окружал ее вниманием, лаской и уважением! Она размышляла об этом и в своих мыслях возвела его почти в святые, а поскольку была еще совсем юна, ее сердце искало случая продемонстрировать глубокую и невыразимую благодарность, которой полнилось ее существо.

В действительности она тоже много для него делала, но не догадывалась об этом. Сам ее вид был ему приятен и являлся почти единственной радостью. Снедаемый разочарованием, унынием и раскаянием, он находил утешение лишь в ее безыскусной болтовне и в осознании добра, что ради нее совершал. Она это чувствовала и всегда была начеку, следила за его настроением и всячески старалась его успокоить. Причина его страданий была ей неизвестна; она не ведала о роковых воспоминаниях, являвшихся к нему в ночной тиши и затуманивающих светлый день сумрачным покровом. Она не видела бледную укоризненную фигуру, что часто являлась ему, вызывая ужас и содрогание; не слышала звеневших в его ушах криков и не лицезрела ту, что лишь недавно стояла перед ним, лучась красотой и жизнью, а теперь безжизненно уплывала на мутных волнах. Эти мучительные картины безмолвно терзали его несчастную душу, а Элизабет видела лишь тень, которую они на него бросали, и стремилась ее развеять. Почувствовав, что темная минута миновала благодаря ее усилиям, она преисполнялась гордости и счастья. Когда же он говорил, что она спасла ему жизнь и стала единственной нитью, привязывающей его к этому миру, что уберегла его от страшной погибели и вечных мук и отчаяния, ее любящее сердце вспыхивало восторгом и она горячо клялась век оставаться с ним рядом и сполна выплатить ему весь несметный долг. Поистине противоположности притягиваются: не существовало более крепкой привязанности, чем между этим мужем скорбей и счастливым невинным ребенком. Он, измученный страстями и угнетаемый виной, с чело́м, испещренным следами многолетних мук, и она — чистая, свободная и лишь начинающая жить, невинная как ангел и движимая лишь самыми неэгоистическими чувствами. Привычка и время лишь укрепили их взаимосвязь, взаимный интерес и взаимную выгоду, и все их мысли и сны были только друг о друге. Родительский и дочерний долг нередко выполняется лениво и равнодушно; для них же обоих это было живое и деятельное чувство, все время принимавшее новые формы. Оно просыпалось с ними, не покидало их со сменой места, слышалось в их голосах и сияло ярким блеском глаз.

Так устроена человеческая жизнь, что прошлое хоть и не является больше частью нашего существования, но никогда не умирает; новые ростки пробиваются с разными интервалами и в разных местах, однако все несут явные характеристики родительского стебля; эмблемой вечности недаром является круг, ведь в вечности соединяются оборванные концы нашей жизни и цикл запускается снова. Фолкнер отсутствовал в Англии много лет; он покинул родину, скрываясь от последствий поступка, который горько оплакивал, однако не желал предоставлять своим врагам возможность отомстить и восторжествовать. За это время прошлое не давало о себе знать даже смутными намеками, и он часто пытался убедить себя, что это все ему приснилось, и нередко даже приходил к выводу, что катастрофа, причиной которой он стал, несмотря на всю свою трагичность, на самом деле была к лучшему. Впрочем, вспоминая о юной и прекрасной жертве, лежащей бездыханно у его ног, он переставал обманываться; но все же на его совесть влияли лишь память и воображение, а никаких других последствий он на себе не испытывал, так как его от них отделяли огромные пространства воды и суши.

И вот в Бадене он впервые встретил англичан; смотреть на них ему было больно. Казалось, все обвиняли его и осуждали; он старательно избегал их общества и поворачивал в другую сторону, увидев, что кто-то из них к нему приближается. Однако он разрешал Элизабет с ними общаться и даже с удовольствием слушал ее рассказы об увиденном и услышанном, ведь каждым словом она подтверждала, что производит на людей благоприятное впечатление, а ее собственные вкусы и предпочтения при этом остаются крайне невзыскательными. Все это было для нее в новинку, ведь прежде с ней никогда не разговаривали дряхлые, накрашенные, но обходительные принцессы, вдовы и прочие представители немецкой знати и английского путешествующего бомонда. Это вызывало у нее немалый восторг, а Фолкнер улыбался, слушая ее живые описания, и радовался, что твердое бесхитростное сердце не поддается лести.

Но вскоре она начала часто рассказывать странную историю об одиноком мальчике, англичанине, красивом и высокородном, при этом диком, живущем взаперти и совершенно лишенном человеческого внимания. Она впервые услышала о нем в доме каких-то иностранцев; те рассуждали об особой меланхолии, свойственной англичанам, которая могла развиться даже у мальчика, едва ему исполнилось шестнадцать. Он был мизантропом; его видели гуляющим в окрестностях пешком или на пони, но он не принимал приглашений в гости, чурался самого вида своих соотечественников и никогда не появлялся на популярных курортных тропах у купален. Был ли он глухонемым? Некоторые отвечали на этот вопрос утвердительно, и все же такого мнения придерживались не все. Однажды Элизабет приметила его издалека; он сидел под раскидистым деревом в неглубокой лощине. Такого красивого мальчика она еще никогда не видела, и такого печального тоже. В другой день его сопровождал джентльмен — как ей сказали, его отец; это был мужчина уже преклонного возраста, на вид суровый и угрюмый, чья улыбка скорее напоминала презрительный оскал; о своем единственном ребенке он отзывался с пренебрежением, а не с сочувствием и называл его «этим унылым мальчиком». Вскоре пошли слухи, что причиной такой меланхолии стало жестокое обращение отца, и Элизабет охотно в это верила — очень уж бесчувственным и неприятным казался ей тот человек.

Обо всем этом она поведала Фолкнеру с необычайной горячностью.

— Если бы ты только его увидел, — промолвила она, — если бы мы пригласили его к себе, мы бы вылечили его от недуга и злой отец больше не смог бы его мучить! Даже если он не в себе, он совершенно безобиден и, я уверена, нас полюбит. Невыносимо грустно смотреть на такого кроткого, такого красивого мальчика, который чахнет без любви!

Фолкнер улыбнулся ее желанию исправить всякое зло, что встречалось ей на пути, — милейшему заблуждению, свойственному юности. Он спросил:

— А матери у него нет?

— Нет, — отвечала Элизабет, — он сирота, как и я, а его отец так бесчеловечен, что лучше бы его не было. Ах, как бы мне хотелось, чтобы ты спас его, как спас меня!

— Боюсь, тут я бессилен, — ответил Фолкнер. — И все же, если ты нас познакомишь и приведешь его сюда, постараемся придумать, как ему помочь.

Несмотря на все свои недостатки и страдания, Фолкнер не был лишен донкихотства и, услышав о притеснениях, немедля принимался строить планы помощи жертве. Заручившись его разрешением, Элизабет стала искать возможность познакомиться с бедным мальчиком. Но все было напрасно. Иногда она видела его издали, но, если они шли по одной тропе, он сворачивал в сторону, только ее увидев; если же сидел — вставал и исчезал словно по волшебству. Мисс Джервис считала, что Элизабет ведет себя неприлично, и не соглашалась ей помогать. «Если бы вас представила друг другу дама, это было бы очень хорошо, но бегать за молодым джентльменом лишь потому, что он выглядит несчастным? Это очень странно, Элизабет; так не положено».

И все же Элизабет продолжала искать встречи с мальчиком и рассуждала, что не для себя хочет с ним познакомиться, а прежде всего представить его отцу, который затем или убедит его родителя лучше с ним обращаться, или заберет мальчика к ним.

Они жили довольно далеко от купален, в тенистой лощине, окруженной крутым обрывом с почти отвесными стенами. Однажды ближе к вечеру они отдыхали около дома и вдруг услышали в кустах и подлеске над головой какой-то шум, будто кто-то ломился сквозь заросли. «Это он, смотри!» — воскликнула Элизабет; и действительно, из укрытия показался мальчик; на протоптанной, но все же крутой тропе он подгонял лошадку, упрямо не замечая опасности, а животное не желало спускаться по склону. Фолкнер же увидел опасность и решил, что мальчик не знает, сколь сильно поднимается тропа у подножия холма; он окликнул его, но мальчик не услышал, и через миг лошадь оступилась, наездник перелетел через ее голову, и сама лошадь, кувыркнувшись, покатилась вниз. Элизабет вскрикнула и бросилась к упавшему юноше, но тот быстро поднялся; он, кажется, не ушибся и не собирался жаловаться, но явно был недоволен, что на него смотрят; его угрюмость переросла в беспокойство, когда он подошел к упавшей лошади и вместе с Фолкнером попытался ее поднять. Бедняжка приземлилась на острый камень, порезала бок, и рана кровоточила. Мальчик засуетился, бросился к бежавшему по дну лощины ручью и набрал воды в шляпу, чтобы промыть рану; Элизабет обратила внимание и после сказала отцу, что он орудовал только одной рукой, а другую явно повредил. Тем временем Фолкнер смотрел на мальчика со смесью восхищения и боли. Тот был удивительно хорош собой: взгляд больших глубоко посаженных светло-карих глаз под опущенными длинными темными ресницами был одновременно ласков и пронзителен; лоб необычайной красоты увенчивала копна каштановых волос; лицо представляло собой идеальный овал, а фигура была легкой и изящной, как у статуи; выражение его лица было мрачным, почти насупленным, несмотря на чрезвычайную изящность черт; в нем читалась даже некая свирепость, и если бы художник искал идеальный прототип для образа романтичного юного разбойника, он нашел бы его в нем. Но кроме этого, что-то в мальчике показалось Фолкнеру знакомым, странным и притягательным, и он разглядывал его с болезненным любопытством. Мальчик ласково поговорил с лошадью и согласился, чтобы ту отвели в конюшню Фолкнера, где ее осмотрел бы конюх.

— Тебе тоже нужна помощь, — сказала Элизабет. — Ты ушибся, рука болит!

— Ерунда, — ответил мальчик. — Главное — убедиться, что я не угробил эту бедолагу, а сам я почти не пострадал.

Элизабет сомневалась. Лошадь осторожно отвели в конюшню и обработали рану, после чего Элизабет послала слугу за хирургом, так как была уверена, что незнакомец сломал руку. Она оказалась почти права: он вывихнул кисть. «Лучше бы я сломал шею», — пробормотал он, протягивая руку врачу; но во время болезненных манипуляций даже не поморщился; казалось, куда больше неудобства ему причиняло то, что все на него смотрели и задавали вопросы. Его манера держаться, смягчившаяся, пока он ухаживал за лошадью, вновь стала отталкивающей; он напоминал юного дикаря, окруженного врагами, которых он подозревает, но все же не хочет атаковать. Когда руку забинтовали, а лошадь передали заботам конюха, мальчик собрался уйти; его благодарность скорее казалась упреком за навязанный ему долг, и тут мисс Джервис воскликнула:

— Простите, если я ошиблась, но вы же юный мастер Невилл?

Фолкнер вздрогнул, будто увидел змею, выползшую перед ним на дорогу, а мальчик покраснел до самых корней волос и взглянул на мисс Джервис с яростью.

— Да, меня зовут Невилл.

— Так я и думала! — ответила гувернантка. — Я встречала вас у леди Гленфелл. Как поживает ваш отец, сэр Бойвилл?

Но мальчик не ответил; метнув на мисс Джервис гневный взгляд, он бросился бежать.

— Бедняга, — проговорила мисс Джервис, — совсем одичал. Очень грустная история. О его матери, миссис Невилл, одно время ходило много слухов; она его покинула, а отец его ненавидит. Юноша чуть не обезумел от жестокости и равнодушия.

— Отец, вам дурно? — воскликнула Элизабет.

Фолкнер весь посерел, но усилием воли взял себя в руки, ответил, что с ним все в порядке, и вышел из комнаты, а через несколько минут — из дома; ступив на самую уединенную тропку, он зашагал быстро, словно желая спастись от самого себя. Это было невыносимо: ее сын предстал перед ним — призрак, явившийся довести его до безумия! Ее сын, которого она любила с невыразимой страстью, лишился рассудка от чужого равнодушия и злобы! Нет, рассудка он не лишился — его речь свидетельствовала об остром интеллекте, — но наблюдать за страданиями юноши было невыносимо. Внешне он был самим воплощением красоты и изящества, и его ум, казалось, был столь же безупречным; благодаря развитой интуиции и восприимчивости он живо реагировал на любые стимулы; но все эти качества развились в нем в результате пережитого горя и несправедливости и обернулись презрением, подозрительностью и жгучей ненавистью к обидчикам, а такими его болезненная чувствительность делала всех, кто обращался к нему по имени или смел к нему приблизиться. Фолкнер знал, что он сам — причина этого зла. Будь мать мальчика жива, его жизнь сложилась бы совсем иначе. Эта ласковая, одаренная и кроткая женщина посвятила бы всю себя его счастью и воспитанию. Ни одна мать с ней не сравнилась бы, ни одна женщина не обладала таким набором талантов и добродетелей. Фолкнер прекрасно знал, с какой любовью она растила дитя, как была ему предана; ее тон и взгляды, уже полузабытые, вновь всколыхнулись в памяти при виде бедного мальчика, такого одинокого и несчастного из-за своей дикости. Бессмысленно проклинать и презирать его отца — ведь мальчика никогда не препоручили бы его заботам, будь его мать жива, и отец бы его не возненавидел. Все эти мысли роились в уме Фолкнера и пробудили боль, которую время отчасти притупило. Он снова преисполнился горького презрения и ненависти к себе и ощутил иррациональный страх при мысли, что снова встретит мальчика, в чьих глазах, столь похожих на ее, по его вине померкло счастье и воцарилась вечная печаль. Он шел по тропе, углубляясь в густой кустарник и карабкаясь по крутым склонам, чтобы довести тело до изнеможения и тем самым обмануть больную душу.

К ночи он не вернулся домой. Элизабет тревожилась, пока не убедилась, что он наконец пришел и закрылся у себя.

У Фолкнера был обычай каждое утро сразу после рассвета выезжать с дочерью на верховую прогулку. Утром Элизабет оделась, все еще думая о красивом мальчике; увидев его бережное обращение с лошадью и готовность стойко переносить боль, она прониклась к нему еще большим интересом. Она не сомневалась, что, раз начавшись, их знакомство продолжится и доброта ее отца поможет мальчику преодолеть дикарскую робость. Она с восторгом представляла, как облегчит его печали, завоюет его доверие нежной привязанностью и научит его быть счастливым. Внезапно ее внимание привлек стук копыт; она выглянула в окно и увидела Фолкнера, который быстро уезжал на лошади. А через несколько минут нашла оставленную им записку. В ней говорилось:

Прочитав записку, Элизабет ощутила страшное разочарование. Впервые ее мечты были направлены на кого-то не из ближайшего окружения! В записке не было ни слова о юном Невилле, никакой надежды, что они вернутся. На миг ее захлестнули эмоции; она помрачнела. Снова перечитала записку — ее недовольство лишь усилилось, — но, перевернув листок, обнаружила постскриптум. «Прости меня, — говорилось в нем, — что вчера мы не увиделись; я занемог и по-прежнему плохо себя чувствую».

Эти слова вмиг придали ее мыслям новое направление: девочка забеспокоилась, что отец болен, а ее нет рядом; затем она вернулась к началу записки. «Вчера я получил известия…» — не иначе как дурные, раз в результате он занемог; она вспомнила о его страданиях, перестала думать о несчастном мальчике и, поспешив к мисс Джервис, стала умолять ее скорее отправиться в путь. После этого она навестила лошадь Невилла; та хорошо себя чувствовала, и Элизабет велела осторожно и не спеша отвести ее в конюшню сэра Бойвилла.

Так велико было ее нетерпение, что к полудню они сели в карету и через несколько часов прибыли в Майнц, где ждал их Фолкнер. Элизабет взглянула на него с тревогой; он выглядел совсем другим человеком, смотрел затравленно, как дикий зверь, а вид его свидетельствовал о бессонной ночи и душевной борьбе, колебавшей сами основы его существа.

— Дорогой папа, ты заболел! — воскликнула она. — Ты узнал новость, которая сильно тебя расстроила.

— Да, — ответил Фолкнер, — но не думай об этом; потрясение скоро пройдет, и все будет как раньше. Ни о чем не спрашивай; мы должны немедленно вернуться в Англию.

В Англию! Впервые они слышали, чтобы Фолкнер говорил об Англии; на лице мисс Джервис почти отобразилось изумление, и она определенно обрадовалась. А Элизабет при мысли о возвращении на давно покинутую и почти позабытую родину не просто разволновалась, а пришла в крайне возбужденное состояние, ведь само это слово — «Англия» — несло в себе столько ассоциаций. Поселятся ли они там навсегда? Съездят ли в Треби? Что будет дальше? Отец просил ее ни о чем не спрашивать, и она повиновалась, но мысли никак не могли успокоиться. Потом она вспомнила, что Невилл тоже англичанин, понадеялась, что они встретятся, и снова стала мечтать, как поможет ему.