Гимназист. Проигравший

Глава 1 Школяры и менторы

…Вторник — второй учебный день.

Снова пробуждение в пансионской «камере», чай с булкой, молитва — уже автоматически читаемая… Весеннее солнце — май уже наступил! — бьющее в высокие окна рекреаций… Важные учителя, в строгих форменных сюртуках; топот и звонкие голоса младшеклассников — и звон колокольчика в руках служителя…

Первым уроком оказалась история… Пока «Плевако» разбирал царствование Шуйского — незадачливого «Царя Васьки». Сергей украдкой читал Энгельгардта с комментариями. Про него он слышал и в своем времени — теперь вот знакомился с этим летописцем «счастливой» жизни русской деревни. Книгу ему принес добряк Рихтер — посчитав автора весьма умным — и Сергею как представителю «прогрессивно мыслящих образованных слоев» просто необходимо с ним познакомится. Сергей не стал спорить и отнекиваться — надо быть в курсе здешних «новых веяний» — авось пригодиться… В конце концов — раз гимназисту предложили эту книгу — то гимназист должен ее пролистать хотя бы…

«…Если пахать сохой прямоугольный участок пашни, геометрически равный по площади одной десятине (восемьдесят на тридцать саженей), то, учитывая ширину захвата земли сошниками и отвалом (полицей) сохи, равную примерно пять вершков ('Это чуть более двадцати сантиметров» — пересчитал он машинально) — мы придем к выводу, что для того, чтобы вспахать этот участок, крестьянину нужно прошагать приблизительно сорок восемь верст. И не просто прошагать по вздыбленной земле, а одновременно управлять, удерживая в руках трудовой инструмент. Если же лошадь слабосильна, капризна или неопытна, то нужно и помогать ей, и понукать ее, подхлестывать и так далее. При этом еще необходимо было время на ремонт постоянно рвущихся, трущихся друг о друга деталей сохи, время на отдых и прочее. Если же соха захватывала (как это часто бывало) четыре вершка, то маршрут увеличивался примерно до пятидесяти семи и шести десятых версты. Однако даже половина этого расстояния версты для крестьянской лошади были бы непосильной нагрузкой. При этом лошадь могла брать глубину вспашки не более двух вершков… («Около девяти сантиметров…» — снова пересчитал Сергей. И лишний раз порадовался что не угодила его душа в тело местного «крестьянского мужика»)

Дальше был описан хитрый финансовый механизм — он даже на миг удивился и восхитился ловкости неведомых организаторов…

'… Рожь вывозится за границу массово, из нее гонят водку, делают корм казенному скоту, кормят солдат, и немалая часть ее просто сгнивает в амбарах различных казенных учреждений. Делается все, чтобы цена на рожь на внутреннем рынке была максимальной высокой уже через пару-тройку месяцев после нового урожая.

В период сбора урожая цена на нее, наоборот, обваливается — это то время, когда крестьянину нужно платить подати, а денег на руках у него нет, он уже в долгах. С него требуют податей, забирают скот, самого его секут за неуплату — словом, делается все, чтобы он продал излишки собранной ржи по самой низкой цене. После этого рожь выводится с рынка, и цены на нее взлетают до небес. Часто мясо, пшеница и другие

дорогие продукты были значительно дешевле этой ржи.

…Прошедшей осенью у нас говядина обходилась скупщикам скота по 80 копеек за пуд, знаю даже несколько покупок по 50 копеек пуд. Между тем ржаная мука была от 1 рубля до 1 ₽ля 10 копеек за пуд. Мужик приводил на рынок корову, продавал ее за бесценок и на вырученные деньги покупал ржаную муку'.

Взрослый человек может питаться растительной пищей и будет здоров, силен, будет работать отлично, если у него есть вдоволь хлеба, каши, сала. Детям же нужно молоко, яйца, мясо, бульон, хороший пшеничный крупичатый хлеб, молочная каша. Кум первым делом дарит куме бараночек для крестника; баба-мамка заботится, чтобы было молоко и крупа ребенку на кашку; подрастающим детям нужна лучшая пища, чем взрослым: молоко, яйца, мясо, каша, хороший хлеб. Имеют ли дети русского земледельца такую пищу, какая им нужна? Нет, нет и нет. Дети питаются хуже, чем телята у хозяина, имеющего хороший скот. Смертность детей куда больше, чем смертность телят, и если бы у хозяина, имеющего хороший скот, смертность телят была так же велика, как смертность детей у мужика, то хозяйничать было бы невозможно. А мы хотим конкурировать с американцами…'

«Нет — вот во что определенно нет смысла вкладываться так это в сельскую торговлю, — промелькнуло у него — нет у села денег…» А еще — заставить бы во так вот жить российских правых либералов — в большинстве правнуков того самого мужика — голодранца! И вспомнился рассказ отца — ну да — можно и так сказать про мертвеньких детей что вывозили по голодной зиме на санях как полешки…

Астопин между тем вызвал пару человек выслушал про злокозненных нехороших бояр свергших нехорошего Шуйского…

— Как вы сказали? Временщики подобные Басманову и Щекловитову стояли на кормиле власти? — перебил он Туранова. Извольте выражаться грамотно! — брюзгливо уточнил он. Морской термин «стояли на руле» тут не уместен. У кормила! И прямо скажем — у кормила многих государств стояли временщики — впрочем тройку вы заслужили!

Следующим уроком оказался сакраментальный Закон Божий.

Вел его сегодня не законоучитель, а гимназический священник — ну да — два служителя культа при одном математике — таковы реалии. Впрочем отец Александр был человек не злой и прочел им лекцию о моральном богословии

— Книга Притч Соломоновых хранит душу любого коснувшегося сих материй от откровенной ереси гносимахии в духе Тертуллиана и Лактанция с характерными для них высказываниями в духе воинствующего обскурантизма… — сообщал он воспитанникам хорошо поставленным тенором

«Да чтоб я знал и понимал хоть на палец — о чем идет речь!» — фыркнул про себя Сергей. Впрочем дал себе слово не брать в руки ни этого самого Тертуллиана ни Лактанция. Оно ему надо?

Потом был греческий.

В класс вошел — нет даже скорее вступил — Волынский, бледный, нервный и напряженный, с глазами злого пса и что называется со следами бурной жизни на лице. («Не иначе тоже в веселый дом ходил!») Он вызывал учеников загробным голосом, почти не глядя на них. Дальше все повторялось по шаблону. Язвительно издеваясь он сбивал ученика с толку, изрекал: «Очень хорошо!» — и ставил двойку. Причем весь вид его просто искрился злорадством. Волынский слушал, не поднимая глаз, язвил вполголоса и ставил с злой усмешкой двойки.

Ни малейшего упущения не спускал он. Впрочем — от Волынского не спасали и выученные уроки — он терпеть не мог бойких, обзывая их «многознайками» — и снисходил только к бесцветным и льстивым. Вот и сейчас он вызвал Любина, запутал его цитатами из Эсхила и довольно поставил единицу.

— Вы не сдадите экзаменов: предсказываю вам, — сообщил он, буквально расцветая от веселой довольной злости.

Потом, взор его упал на Сергея — заметив, что его ученик читает что-то, бросился к его парте и конфисковал том Энгельгардта.

— Вы изучаете хлебопашество? Никак решили по старой моде «сходить в народ»? — голос «препода» звучал откровенной издевкой. * Впрочем это не мое дело. Но, вероятно, вы отлично приготовили урок, если находите время для чтения посторонних книг. Извольте переводить… — тоном прокурора изрек он и ткнул пальцем в раскрытую на случайном месте хрестоматию.

…Перевод шел с с заминкой — все-таки определен новогреческий в рамках туристических курсов это не классический — с «меднозвенящими» гекзаметрами Гомера и Аристофаном с Архилохом отрывки из которых и составляли выбранный раздел.

Волынский придирался, высмеивал, и наконец, с видимым неудовольствием поставил тройку.

— Книгу заберете на следующем уроке! — швырнул он Энгельгардта в ящик стола с брезгливой миной — как при виде дохлой крысы.

«Садист мелкий! — с искренней злостью подумал попаданец. Ему нас мучить — в радость! Папашенька пьет и радуется, а этот ставит двойки и радуется! А мой сосед типа-граф радуется наверняка, когда испортит девицу!»

Раздался звонок, и Волынский ушел с удовлетворенным видом: в этот раз он поставил две единицы и пять двоек.

— Башибузук! Сатрап! — бросил ему вслед Любин.

— Знать, он таскался всю ночь по бульварам, — произнес Туранов. Девиц присматривал пошлых! Да обломали они его!

Во время перемены Сергей столкнулся в коридоре с Юрасовым.

— Сергей, что это вы, голубчик, по древним языкам захромали? — спросил тот, останавливая на Сергее участливый взгляд.

— Так как-то… упустил, — ответил Сергей, чуть растерявшись. Постараюсь исправиться в ближайшее же время!

— Вы, знаете, того… приналягте, — сказал Юрасов, — а то ведь обидно… Надо поскорей добираться до университета.

Послышался звонок, и Юрасов торопливо ушел.

И в самом деле — надо долбить латынь! — буркнул он про себя. Вот он взялся за Энгельгардта — но он подождет вполне. Да и вообще — будто он и без книг не знает что с аграрным вопросом в России весьма хреново — отчего она и рухнет в итоге. И самое смешное и «верхи» тоже знают — да вот ничего толком не делают…

И попаданец заспешил в другой класс, чуть задержав взгляд на стене коридора, где было нацарапано слово «х… й»

Им предстоял урок словесности…

Иван Иванович Кратов как всегда вежливо кивнул и перекрестившись — приступил к уроку

Наставник сегодня отчего то отвлекся от программы и посоветовал для начала больше читать.

— Раз уж у вас у многих проблема с классическими языками — то рекомендую книгу Михаила Станиславовича Куторги по греческой истории, и «Судьбы Италии» Кудрявцева… — доброжелательно предложил он.

Затем коснулся теории литературы и начал рассказывать о «рогатом силлогизме» — Сергей снова ничерта не понял.

И вдруг спросил собравшихся

— В прошлые занятия мы говорили о Пушкине. Читали ли вы господа историю «Пугачевского бунта» его пера?

— Не стесняйтесь, господа, — мягко произнес он, — это не экзамен, а скорее приглашение к размышлению. История — это не просто набор дат и имен. Это живая ткань прошлого, которая формирует наше настоящее. И события, подобные Пугачевскому бунту, оставили глубокий след в душе русского народа…

На лицах гимназистов проступило некое сомнение. С одной стороны тема скользкая и близкая к крамоле — но с другой «Историю Пугачевского бунта» цензура не запрещает…

Он сделал паузу, давая ученикам время осмыслить его слова. Затем, словно продолжая свою мысль Иван Иванович погладил аккуратно подстриженные бакенбарды, медленно обвел класс взглядом. Его голос, спокойный и размеренный, наполнял тишину:

— Итак, господа. Мы с вами провели немало времени, погружаясь в страницы этого замечательного произведения. Что же мы узнали о, о той эпохе, и, что самое главное, о самом Пушкине?'

Первым осмелился ответить Спасский, известный своей пытливостью.

— Иван Иванович, мне кажется важно отметить, как Пушкин сумел представить Пугачева. Он не просто описывает его как разбойника и бунтовщика — как полагалось согласно правилам классицизма. Он показывает его как человека, с его страстями, с его заблуждениями, даже с некоторой трагичностью.

— Вы — господин Куркин можете ли что-то добавить?

— Мне показалось — протянул Куркин, мне показалось что что Пушкин очень тонко подметил, как легко народ может быть увлечен обещаниями, как красивые слова могут затмить разум.

Иван Иванович кивнул, его глаза блеснули одобрением.

— Верно, Алексей. Пушкин не просто историк, он — мыслитель. Он видит не только внешние события, но и внутренние мотивы людей. Он показывает, как история, даже такая кровавая и жестокая, формирует характеры, как она отражается в душах людей…

В классе послышались тихие вздохи удивления. Сергей тоже удивился — от Куркина такой серьезности он не ожидал

— А как вам, господа, язык Пушкина? — продолжил учитель. — Эта ясность, эта точность, эта музыкальность. Даже описывая самые мрачные события, он сохраняет удивительную красоту слога.

В этой книге, в этом, казалось бы, простом историческом повествовании, мы видим нечто гораздо большее. Мы видим глубокое понимание человеческой природы, и, что самое главное, мы видим солнечный гений Александра Сергеевича Пушкина.

Он повернулся к классу, его голос стал более торжественным.

— Когда читаешь «Историю Пугачева», когда видишь, как Пушкин анализирует события, как он проникает в суть вещей, как он умеет облечь свои мысли в такую совершенную форму — становится очевидно, господа. Очевидно, что Пушкин — это не просто великий поэт. Это умнейший человек своего времени. Человек, который видел дальше многих, который понимал глубже многих. Его взгляд на мир, его способность анализировать и осмысливать — это то, что делает его произведения бессмертными. И это то, чему мы должны учиться, читая его.

Я вот иногда думаю, что все проблемы исторического самоосмысления в России — от необразованности и лени. Читаем мало, а если много — то не то. Мне уже не стыдно назвать истинного гения — истинным гением. Без оговорок и уверток. Пушкин — «умнейший человек своего времени». Фраза не моя, но согласился я с ней только тогда, когда прочитал в юности «Историю Пугачева». Сейчас я думаю, что не только 'своего времени.

Да — господа гимназисты… Надо читать умные книги написанные умнейшими людьми и развивать и оттачивать свой ум — ибо в человеком уме есть главная его сила…

Татарская пословица говорит — сильный победит одного, а знающий — сотню… Африканская обезьяна горилла ударом кулака способна убить наповал молодого слона… («Что — и в самом деле?» — слегка удивился Сергей).

Но мелкие слабые люди издавна убивают и побеждают горилл, слонов, медведей и волков мешавших их жизни и хозяйству — причем задолго до появления ружей. Людей почти миллиард, а горилл — может быть пара десятков тысяч…

«Остапа понесло!» — прокомментировал кто-то ехидный в душе попаданца

— Человек, — огладив бородку произнес Кратов, — смотрит на гориллу и спрашивает себя: «Как думаешь, могу ли, Я — царь природы — использовать, тебя, Горилла, в своих нуждах?». И сам же и отвечает себе: «Нет — ты слишком дика и глупа! Ну и черт с тобой, горилла!».

А будь она полезна человеку, то он бы её пристроил и заботился о ней, вывел бы морозоустойчивых горилл, для работ в Европе и Северной Америке. Особи полезные для людей исчисляются миллионами, за их численностью следят, поддерживают, увеличивают, лечат и лелеют. А так… вымрет горилла и ладно — кто жалеет о вымершем туре или дронте или морской корове?

«Слышали бы это наши экологи!»

— Да — разум — это наше оружие… — резюмировал словесник. А вы, господин Куркин, на удивление хорошо ответили. Наставник подумал и выдал.

— «Четыре» — будет уместно тут же изобразив это цифру в журнале

— Старайтесь, — произнес Иван Иванович отряхивая перо — может из вас что-то и выйдет.

Тут Куркин решил пошутить по обыкновению

— Как же это из меня выйдет? — спросил он. Я вот помню в детстве нянюшка мне говорила, будто у одной барыни когда они выпила воду с головастиками в животе развелись лягушки и потом вышли через рот. Так что же это оно выйдет? — спросил он, нарочито округляя глаза. Через верх или через низ?

Учитель замер и разглядывал шутника некоторое время.

— Знаете ли — господин гимназист — как бы философствуя вслух изрек он — есть род людей… У них то что у других через низ выходит, выходит через верх.

Повисло молчание, а потом класс грянул смехом — и покрасневший как рак Куркин сел…

…На большой перемене Блошкин подал Барбовичу пачку писем и ушел, подмигнув восьмиклассникам. Барбович занялся распечатыванием и чтением писем, присланных младшим воспитанникам.

На лице его вдруг отобразилась довольная ухмылка.

— У нас, господа, дон Жуан в приготовительном классе завелся… хе-хе! — сказал он, обращаясь к восьмиклассникам. — Для ммм — литераторов это небезынтересно.

И он прочел намеренно громко. письмо, адресованное к «приготовишке» Бабушкину. Письмо было от кузины юного создания, такой же приготовишки, как и он. Оно было переполнено нежными эпитетами: «милый», «бесценный», «душечка», уменьшительными и ласкательными, вроде: «моей Бобочки…», «моей булочки…», «моей изюминки» и т. п. Письмо заканчивалось словами: «Целую тебя миллион раз», после чего следовала единица со множеством нулей. По обоим репетиционным залам долго раскатывался гул смеха; не смеялись только Сергей, которому безотчетно жаль было Бабушкина, да Курилов, рисовавший в это время карикатуру на Барбовича.

Дочитав письмо, Барбович рассмеялся

— Да-с — времена! Вот и в младшем классе у нас есть любовник.

Это слово подхватили и со всех сторон послышалось:

— Любовник, любовник! Бобочка! Булочка!' Но этим беды Бабушкина не кончились. В письме оказалась фраза: «твой противный инспектор», и «твой несносный Барбович» вызвавшая шумное одобрение среди старших.

— Ай да кузина! — рассмеялся Любин. Прямо революцьонерка! Карбонария!

— Карбонарка! — хихикнул Куркин.

— Карбонаресса!

— А по русски — карбонариха! — загалдели пошехонцы.

Барбович прочел еще несколько фраз с притворно-добродушным смехом — и с таким же смехом показал письмо Тротту, который пришел выдать книги из пансионной библиотеки.

— Ах ты, распутственный! — обрушился на прибежавшего «любовника» инспектор. Паршивая овца! Теперь сиди без отпуска. Что?.. Блошкин, подай кондуит!

Бабушкин разрыдался, Барбович хихикал, а инспектор, записывая «Бобочку» в штрафную книгу, говорил:

— Ну, вот теперь и кланяйся бабушке, — на то ты и Бабушкин!

*«Хождение в народ» — движение студентов и революционеров-народников в Российской империи с целью «сближения» с народом, его просвещения и революционной агитации среди крестьян в 1860е-70е годы. Наибольшего размаха движение достигло в 1874 году. Было ликвидировано жандармами и не принесло существенных результатов