Гимназист. Проигравший

Глава 2 Разгром!

Время обеда неумолимо приближалось, а Сергей все никак не мог определиться.

Перед ним маячили два пути гастрономических соблазнов. Первый — столовая, место, где царила простота и основательность. Там подавали кашу, овощной суп, хлеб, а малышам — еще и стакан молока. Для старших же, как Сергей, обед был более обстоятельным: суп или щи, кусок вареной говядины под соусом, каша и, порой, даже пирожное. Вечером же их ждал стакан чая с солидной булкой… Сергей уже не раз отмечал, что питание в пансионе было вполне сносное. Но аппетит у гимназистов был волчий, и те, кто имел средства мог купить чего-нибудь в буфете

Второй вариант… Буфет — ну да — если можно так выразиться: за старой стойкой в торце коридора стояли два пансионных служителя — Шпонка и смотритель младших классов — как же его…. Перед ними на полу была корзина с кусками белого хлеба, а позади — на подоконнике кастрюля с котлетами.

Гимназисты стояли в очередь чтобы получить на куске «ситного» горячую котлету за несколько копеек.

Но что-то у Сергея не было аппетита… «Не нагулял!» — как иронически говорили в это время… А еще — руки лапавших котлеты педелей были даже на вид и издали… грязноваты.

А где его можно нагулять? И Сергей вспомнил… Десять- пятнадцать минут у него есть…

Воздух в незапертом сейчас спортивном зале, слегка припахивал потом и старой древесиной.

Он расстегнул было мундир и подумал снять — но черт возьми — непонятно как отреагируют надзиратели. Ограничимся пуговицами… Вроде уже довольно свободно… И вот он уже стоял посреди узкого зала.

Ну начнем — первая ката́…

И он неожиданно ощутил прилив сил, чувствуя, как напрягаются мышцы, как тело обретает новую, неведомую ему ранее грацию.

— О- о-о! Утченик заниматься сам? Я не разрешаль — но это хорощё! — наполненный шипящими хрипатый голос прозвучал за спиной заставив замереть.

В зале появился Генрих Штопс собственной персоной — преподаватель немецкого и гимнастики. Физрук по нынешнему — то есть по времени Сергея. Тут особо не занимались гимнастикой — ей обычно учили отставные офицеры или любители — вот как Штопс. Обычно в будущем над физруками хихикали — но вот тут на герром Генрихом отчего то особо не смеялись. Этот пожилой немец из Вестфалии, с аккуратно подстриженными седыми усами и строгим взглядом, был живым олицетворением порядка и дисциплины — одним видом заставляя машинально подобрать живот и выпрямить спину.

Его немецкий акцент, всегда отчетливо слышимый в его речи, придавал словам особую весомость.

Штопс остановился…

— Прошу просчения, — я смотрю на ваши странные телодвижения и не совсем понимать!

Его брови слегка приподнялись.

— Что это вы тут телаете, молотой человек? — спросил он, подходя ближе. — Неужели вы занимаетесь… — тренер брезгливо поморщился — саватом?

Что такое «сават» Сергей не припоминал, но вдруг почувствовал что краснеет — как застигнутый врасплох, за рукоблудием. (Так однажды еще хозяина тела застигла няня Лукерья и хлестнула мокрой тряпкой — да еще потребовала молиться на коленях полчаса.)

— Хочу фам сказать — сават это драка тупых французский матроз — и даже просто изучивший бокс легко побьет саватьера — можете мне поверить!* — самодовольно осклабился немец — глядя на Сергея сверху вниз во всех смыслах.

— Нет, господин Штопс, — пробормотал он, пытаясь сохранить достоинство. — Это… как бы сказать это эээ… дзю — до.

— Тзю-до? — повторил Штопс, и в его голосе прозвучала нотка недоумения. Што это за непонятное название?

— Это… как бы сказать — японское искусство рукопашного боя, господин Штопс, — ответить Сергей, чувствуя, как растерянность перед самодовольным подтянутым немцем не отступает. Японское — и отчасти китайское — заторопился он. Мой эээ двоюродный дядя три года жил в Хабаровске и научился там некоторым эээ приемам. Промелькнуло что заинтересуйся Клопс — тьфу — Штопс — этим рукомашеством — и быстро выяснит что никакого троюродного дяди в Хабаровске и вообще у Сурова никогда не было… Вроде и мелочь — но пойдут расспросы — в том числе — и что это за кундштюки он выделывает и кто им обучил… А там недалеко и до других вопросов и кто-то заметит что юноша все-таки изменился и сильно — и не обратиться ли ему в лечебницу…

Штопс издал короткий, сухой смешок.

— Так… Японское и китайское? Ха! Ну конечно. Азиаты… они ведь фсегда были склонны к таким… диким забавам. Он покачал головой, и его взгляд стал еще более насмешливым.

— Я немного снать этих ваших азиатов. Они выдумали все эти дурацкие танцы, обряды и эти свои приемы, потому что они просто дикари. Они прыгают как обезьяны и машут палками — но все это чушь! Я видел как в кабаках немецкий зольдат один расшвыривал толпу желтолицых макак! Они кидались в рукопашную на европейские фойска, думая, что их извивы и скачки помогут им. Крики, злоба, толпа бешено нападает… Но что получалось? Они умирали от штыков белого человека, как мухи!

— Дикарство! — повторил Штопс, и это слово прозвучало как приговор. — Этто просто дикарство. Никакой дисциплины, никакой стратегии. Просто жифотная ярость! Но фпрочем… как бы то ни пыло — прошу впредь спрашивать разрешения на занятия… Жаль что йяр кончается — у меня в планах было обучать тех кто захочет фехтованию. В Мюнстере я был фехтмейстер не из худших и мог бы вам кое-чеко преподать!

И Генрих Штопс, явно довольный произведенным эффектом, развернулся и направился к выходу, оставив Сергея одного в опустевшем спортивном зале.

А Сергей подумал совсем о другом… Не о сорванной тренировке. Он ведь сейчас увидел своего врага… Врага! Нет — конечно не сам герр Генрих… Этот вестфалец не доживет… Даже до Первой Мировой скорее всего… Но именно подобные нордические бестии с холодным блеском в глазах и презрением к «унтерменшам» еще на памяти его дедушек и бабушек миллионной стаей дьяволов обрушаться на мир — и какой крови и усилий будет стоить загнать их в ад!

…Наверное лучше будет вообще отложить физкультуру до сдачи экзаменов — а став студентом сможет хоть заниматься сам хоть кого-то из сверстников учить дзюдо… А спрашивать разрешения у этой немецкой сосиски да еще ж объясняться за 'азиатство! — увольте… Тьфу — немец — перец — колбаса блин…

Ха! И из памяти вдруг словно сами собой выскочили воспоминания Сурова. Случилось всё уже четыре года тому.

Летом на каникулах Серёжа Суров развлекался в меру своих соображений — тут и шалости — не всегда безобидные и даже драки до крови — правда не всерьез — однажды он побил наглого кадета — второго сына Перегудовых с соседней улицы.

А еще они бегали купаться на речку Самарку. Путь к их дикому пляжу лежал мимо старого женского монастыря — через пустыри и огороды.

В этом монастыре был приют для девочек. Приютские в истертых залатанных холщовых платьишках и платочках — обмотанных как у матрешек вокруг голов и наполовину скрывавших лица иногда появлялись в городе. Девочки чинно и тихо ползали вереницами по улицам как жужелицы… Впереди и позади шли монахини — напоминая выражением лиц и повадкой тюремных надзирательниц, а важная старуха, кажется игуменья, сидела на скамье, уткнувшись в затрепанный молитвенник, то и дело поглядывая на гуляющих подопечных, точно старая наседка на стайку цыплят.

Дразнить приютских девочек или как-то цепляться к ним у городских мальчишек отчего то было не принято: хотя для чего девчонки предназначены почти все уже знали

Ребятня — скинув не только одежку, но как будто и сословья с гербами весело сбегала по откосу, густо поросшему молодыми осокорями, и затем берег Самарки оглашался их криками и плеском, а река наполнялась барахтающимися детскими телами. Суров тоже подолгу купался — хотя сейчас Сергей бы в реку куда стекают стоки города не полез ни за что.

И вот сидя на берегу с приятелями он вдруг увидел занятное зрелище — появился Клопс в своем полосатом спортивном костюме и белых туфлях…

Сняв с себя все — включая подштанники и показав миру седой пах он подошел к берегу и сиганул в воду. Он фыркал, плескался, делал в воде кульбиты и уплывал далеко по течению. Народ надо сказать особо внимания не обращал — то что люди могут купаться голыми тут считалось чем-то обыкновенным — причем и для слабой половины. Конечно дворянские девицы телешом не плескались (Хотя может помещицы в глубинке или эмансипированные «учительши» и делали такое — кто знает? Память Сурова была в этом смысле девственно пуста, а попаданец из классики ничего такого не вспоминал. Может прочел не так много?)

Вот немец наконец вышел отряхиваясь как собака…

Детишки захихикали, взвизгивая.

— О — бесстыжая рожа!

— Смотри- смотри…

— Да что смотреть — сосиска у него немецкая — подумаешь⁈

— Сосиска немецкая — хаха!

— Гыгыгы!

— Гагага!

И тут несколько оборванных ребятишек в драных рубашонках и порточках подскочили к одежде немца и понеслись прочь утащив ее

— Ааэээ — тшорт!!!

Он рассвирепел; лицо стало багровым, глаза — совершенно дикими. Штопс голый как греческая статуя, пустился вдогонку, и вскоре все трое исчезли из пределов зрения Сурова.

Потом молва донесла как закончилось дело.

Запыхавшийся и совершенно голый немец несясь за шкодливыми мальчишками пробежал мимо приютских девочек и монахинь изрыгая немецкую брань… Испуганные монахини, крестясь и читая молитвы, быстро согнали в кучу свою паству и погнали ее, как стаю цыплят, в стены монастыря, а ментор мчался далее…

Мальчики скрылись в большом огороде, между густыми порослями гороха и вики. Штопс подбежал к ограде и только тут убедился, что дальнейшее преследование бесполезно. Вместе с тем, он сознал, что наг как Адам после грехопадения и увидя небольшую рощицу забился туда и, выставив голову, стал ожидать — не придет ли кто на выручку.

В итоге проходившие огородники посмеявшись спасли учителя — вручили ему старые и драные донельзя рубаху и порты — так он во вретище и пошел домой босой — ибо туфли тоже украли пока он бегал…

Эта история вдруг развеселила Сергея… И чего он испугался — и чего напрягался? И в самом деле — что ему сделает «немецкая сосиска»?

Он заторопился в уже пустеющую столовую

С легким вздохом, но с твердым решением, Сергей направился к столовой. Он взял тарелку, на которой уже дымился ароматный суп, и порцию каши. И, как он знал, даже простой обед в столовой, с его супом, говядиной и кашей, мог быть вполне приятным, особенно когда желудок начинал урчать от голода. Сергей взял ложку и принялся за еду, чувствуя, как силы прибывают. И с последней ложкой зазвенел звонок — пора было идти на урок…

…Сергей успел буквально в последний момент — гимназисты уже вошли в класс и расселись. Предстояла латынь — ужас многих не исключая и попаданца. Но тут распахнулась дверь…

— Дигектог тгебует всех в актовый зал! — торжественно провозгласил Быков, влетая бомбой в класс и топорщась от важности.

— Что такое?

— Зачем «Паровоз» требует?

— Определенно за что-то распекать будет? — говорили тревожно восьмиклассники, направляясь попарно в актовый зал, который в глазах каждого из них был «лобным местом». Пробовали расспрашивать Быкова, но «Брызгун» только морщился и загадочно мычал.

— Вроде у младших кто-то вина принес? Скандал же!

— А помните в прошлом году Ваковского из седьмого у проститутки безбилетной пристав поймал? Тоже всех согнали!

Набившиеся в зал гимназисты нервничали. Каждый чувствовал, что у него неприятно сжимается сердце и по спине пробегает холод. Портреты на стенах, золотая доска, на которой значились фамилии всех кончивших учение с медалью, большой зеленый стол, заваленный бумагами и книгами, дверь, откуда должен появиться директор, — все имело теперь для каждого какой-то фатальный вид: казалось, что отсюда ему предстоит прямой путь — по Владимирке в кандалах — до Нерчинска. Любой гимназист твердил себе, что за ним не числится никаких преступлений, а все-таки чувствовал себя злодеев на допросе.

В холодном, гулком зале стоял тревожный, подавленный шум голосов.

— Тише! Не галдеть там! — кричал Тротт. — Полинецкий, подбери свой живот, спрячь его в карман… Что? Ох, какой ты нескладный! Весь в бабушку! Что?.. Куркин, зачем ты раздвинул рот до ушей? Ты хочешь проглотить меня?.. Что? Ты опять там какую-нибудь бессмыслицу говоришь? А ты, Суров, опять читал посторонние книги? Откуда взял этого своего сомнительного Энгельгардта? Ты знаешь что он был под арестом и в ссылке???

Сергей молчал, мысленно проклиная Волынского: а ведь обещал вернуть — ссскотина! Хорошо хоть директору не отдал книги. Правда вручил инспектору, а это как тут говорят «один черт на дьяволе».

Кроме старшеклассников, в актовый согнали для торжественности воспитанников меньших классов классов. Все переглядывались, перешептывались, стараясь отгадать, что их ожидает.

`— А я точно стою в ожидании смертного приговора. Форменная инквизиция! — донеслось из-за спины. И Сергей поймал себя на том что тоже боится — хотя чего ему бояться если подумать? Ему не грозит голод и нищета — а у многих гимназистов аттестат — единственный пропуск к хоть какой приличной жизни. Семья его не бросит что бы не говорил Скворцов. Содержимое его головы опять же выручит — в босяки — золоторотцы как тут говорили — он попадет только если сам сильно постарается…

В дверях актового зала появился Барбович, и, уставясь на них мутным взглядом, произнес только одно слово

— Литераторы!

Тут попаданец да и другие поняли, в чем дело. Им предстояла порка — пусть слава Богу и виртуальная — за литературные вечера.

«Но как дознался директор?»

Тут же Тузиков и Рихтер кинулись к Осинину; тот только разводил руками:

— Ей-богу, господа, ничего не знаю! Хоть убейте!

Выстроившись в актовом, все ждали с замиранием сердца директора, а тот нарочно медлил, чтобы заставить гимназистов содрогнуться перед неизвестностью. Он любил как подсказывала Сергею память — всякую торжественность, а в особенности — зловещую, когда у иного первоклассника сердце дрожит, как овечий хвост, и зуб на зуб не попадает.

А Курилов уже зачитал вполголоса новые строфы своей бесконечной «Гимназиады»:

Стынет кровь, трясутся губы,

На челе холодный пот,

Дробь выстукивают зубы,

Ноет в ужасе живот,

Все стоят в оцепененье…

Грозен, зол и горделив,

К молодому поколенью

Катит наш локомотив!

Горе нам, как он ужасен:

Точно сфинкс, непостижим,

Точно рак вареный, красен,

Как судьба, неумолим!

Чрево тучно и надменно,

Кровью налиты глаза…

Ну, ребята, непременно

Грянет страшная гроза!

Раздадутся громы, свисты,

Хлынет ругани волна…

Паровоз давить нас будет

Словно сам — эх — Сатана!

— Господа, смотрите, как «Брызгун» выпячивает перед нами свой скверный животишко! — сказал Любин, кивая на Быкова.

— «Лягушка на лугу, увидевши вола.» — начал было декламировать Кузнецов, но в это время дверь кабинета отворилась, и вошел директор, во всем блеске величественной властности, с багровым лицом и небольшими глазками, которыми он надменно вращал. Он вкатил бесшумно, воистину как по рельсам, и направился к зеленому столу, выпятив живот, откинув голову далеко назад. По лицу его казалось, что он затаил какую-то страшную тайну.

Наверное только Сергей с высоты своих лет и опыта видел истину. Да — попаданец смотрел и не видел грозного чиновника — видел он одышливого старообразного мужика с лишним весом и большими амбициями.

Локомотов молча присел к столу и долго рылся в бумагах. В зале настала мертвая тишина. Ученики смотрели на шефа своего богоугодного заведения как на что-то то вроде бомбы, готовой ежеминутно взорваться: Дулин, Абрикосов и еще кое-кто из наиболее трусливых поминутно отирали платками холодный пот. Наконец, зашугав как он думал всех в достаточной степени, директор повернулся лицом к воспитанникам, обвел толпу недобрым и вместе с тем грустным взглядом и начал говорить негромким, печальным и одновременно злым тоном.

— Господа!.. Впрочем, я, к сожалению, не знаю, как называть вас…

Как опытный актер, он сделал длинную, многозначительную паузу. Как будто говоря с такими бесконечно-малыми величинами, как гимназисты, он затруднялся в выборе слов из опасения — уронить перед воспитанниками свой директорский венец; а еще к этому присоединилась важность момента, требовавшая сугубого удлинения пауз…

— Да, я не знаю, как назвать вас, — снова заговорил он после томительного молчания, — вы — не дети, потому что уж взрослые болваны; вы и не взрослые, потому что… потому что до сих пор такие болваны. Вы и не гимназисты — говорил он, постепенно повышая голос, потому что вы учиться не желаете, ведете себя, как э… шалопаи да, шалопаи… и не дорожите честью гимназического мундира… да, да. От гимназиста, который близок к окончанию курса, требуется не только умственная, но и нравственная зрелость… да, нравственная.

А вы, воспитанники восьмого класса, выказали такую нравственную незрелость, которая… которая… — он сбился с мысли.

— Я до сего дня думал что моему попечению вверены дети! — продолжил он. Дети! Пусть глупые и порочные — но дети — имеющие некие начальные представления о благопристойности! Теперь же я вижу что нравственные представления ваши подобны нравам заговорщиков или воровских притонов!

Дурацкие анекдоты о великих людях России! Еврейские куплеты — как на… он запнулся на миг — жидовском празднике! Пьянство и пение трактирных песен — ну точно как пьяные мужики в грязном деревенском кабаке!

Спасский не утерпел и шепнул на ухо Сергею:

— Можно подумать, что он и в самом деле говорит о каторжниках.

— Негодяй, как ты стоишь? — вдруг закричал директор на Кузнецова, заложившего руки за спину.

«Паровоз» вдруг словно открыл все клапаны, и пар из перегретого котла вырвался наружу.

— Мальчишки! — кричал он, вскакивая с места и выпрямляясь во весь свой величественный рост. — Я вам покажу… Я вас выучу. Я вам дам вечера!

Сбросив что называется давление, он немного затих и переменил тон громовержца на презрительный:

— И это взрослые воспитанники! Удивляюсь, как дошли до восьмого класса такие недоумки! Читают еврейские куплеты, ставят сценки из жизни сумасшедших и перевранные насмешки над великими писателями!

«Зря эти куплеты Любин все же спел!», — отрешено подумал попаданец.

— Афиша-то как попала к «Паровозу»? — произнес Рихтер за спиной.

— Актеров из себя корчат, в декламаторы записались! — бушевал директор. Ты — главный зачинщик, ты! — накинулся он на Сергея. Думаешь я не знаю? — Ну, чего юродивого-то из себя изображаешь, Наполеона строишь?.. Опусти руки!.. Мы еще с тобой побеседуем. А ты, брат, литографию открыл, а? — обратился он к Тузикову. — Поздравляю, брат, поздравляю. Пустой человек!.. Да, господа, это… э… Очень грустно, что вы так незрелы и так пустоголовы. Я это выведу! Да — с — выведу! — вдруг крикнул он страшным голосом.

После чего последовала нестерпимо длинная пауза. Некоторое время директор расхаживал по зале, скрестив руки и молча багровея; потом встал в позу памятника Пожарского и Минина на Красной площади и провозгласил:

— Восьмой класс останется до пяти часов… и каждый день будет оставаться! А все актеры, чтецы, декламаторы и литераторы останутся на второй год… а возможно будут исключены из заведения. Нам таких не надо, не надо, не надо! — опять рявкнул он страшным голосом. — Антон Иванович, заприте восьмиклассников в класс.

Гимназисты молча расходились из зала. Инспектор стал по одну сторону дверей, директор — по другую. Струхнувшие воспитанники ежились под пронизывающим взглядом директора, торопясь уйти и теснясь друг к другу, как овцы.

— Проходим между Сциллой и Харибдой, — заметил Любин Сергею.

— Та фот арэст! — со злым весельем твердил Глюк, конвоируя их к месту заключения.

Гимназистов заперли и сразу поднялся шум. Все доискивались, кто сказал директору о вечерах? Осинин только пожимал плечами. «Пошехонцы» накинулись на них с ругательствами.

— Какого бельбмеса вы затеяли эти вечера? — бесновался Чусков.

— Получать из-за каких-нибудь дурацких вечеров нагоняй! — вторил ему «гаврилка» Кратов.

Но больше всего волновались «богаделки» — они не сомневались теперь, что их ожидает жестокая кара, и чуть не со слезами укоряли зачинщиков вечеров.

— Мой отец на пенсию живет! — стенал семиклассник Романов — смотревшийся заучкой даже среди этих заучек. Вся его надежда на мой университет! Если меня выгонят я не знаю как буду существовать!

— Ну, что вы расплакались словно вас в Сибирь по этапу гонят? — успокаивал публику Любин. — Чего струсили? `Всякий знает, что «Паровоз» любит пускать ракеты и фальшфейеры. Просто он не может вместить своего генеральства: оно распирает его, — вот он и лезет на стену. Меня он три раза выгонял из гимназии… на словах.

— Мне вообще как-то сулил арестантские роты, — подхватил Тузиков.

— Он ведь в сущности вовсе не злой, — заметил добродушный Рихтер, — он только покуражиться любит. Орет не от злости, а от дурости.

— Молчать! — вдруг закричал Куркин так ловко подражая голосу директора, что окружающие вздрогнули. — Молокососы!.. Глупые мальчишки!.. Динамитчики!.. С вас надо… э… э… строжайше взыскать… потому что вы уж… э… э… взрослые оболтусы.

Гимназисты, хоть и были расстроены, не могли удержаться ‚ от смеха:

— Ты, Суров… э… отпетый… да, отпетый, — продолжал Куркин, — нынче ты надел фуражку на затылок, а завтра ты покажешь спину директору… да, спину… а послезавтра… э… э… наклеишь прокламацию на фонаре… да, на фонаре…

Смех усилился. В класс торопливо вошел Глюк и произнес свое обычное:

— А шо? Опэть песпоряток? Я фсе снаю!

Потом, увидав перед собой Туранова, воскликнул:

— Та фот опэть волосы длинные! Надо обстригать!

— Я остригу, Антон Иванович.

— Ташо, я вам шестой раз кофорю… Надо фот каку меня… Глюк провел рукой по своей плешивой голове, на которой торчали жидкие пучки седых волос.

Рихтер громко рассмеялся.

— Шо? — накинулся на него Глюк. — Смеяться нат натшальстфо?.. Арэст!

— Это меня Куркин смешит, Антон Иванович.

— Та фсе снаю, фсе вижу!..

— Что же мне делать, Антон Иванович? — говорит Туранов. — Я утром остригусь, а к вечеру у меня опять вырастают.

Раздался хохот. Глюк замахал руками:

— Та вот тише! Терехтору скажу!

Потом, посмотрев на брюки Рихтера, радостно восклицает:

— Та фот опэть шорные штаны|. Третий раз кофору. В сретний каритор на фыставку!.,

— Да они серые, Антон Иванович.

— Что такое? — осведомился Паровоз, внезапно появляясь в классе..

— Та фот шорные штаны.

Директор презрительно прищурил глаза и осмотрел на Рихтера как какого то раба на рынке в историческом фильме про Рим.

— Какие же черные? Серые, — изрек он начальственный вердикт.

— Та… серофатые… — послушно согласился Глюк и покинул класс.

— Ступайте домой, — прибавил директор, обращаясь к классу. Народ повскакал с мест…

— А вот вас, Суров, я попрошу остаться… — вдруг неспешно продолжил Локомотов. Мизансцена из фильма будущего отчего то попаданца не рассмешила. Лишь мельком удивившись он опустился снова на скамью.

Сергей остался вдвоем с директором.

— Мило, очень мило! — сказал директор, презрительно сморщившись. — Если ты желаешь не учиться, а паясничать, так бери свои бумаги и иди на все четыре стороны: плакать не будем. Нам таких не надо.

Попаданец стоял потупясь и молчал.

— Учишься ты скверно, — продолжал директор, — да, скверно… скверно, брат. Нет, ты не кончишь. Не кончишь, брат. Ты предпочитаешь еврейские куплеты.

— Это не я…

— Молчать! Не ты? Моя хата с краю? — взвился Локомотов. Зачем понадобились тебе эти вечера? К чему эти бредни? Пустой человек… пустой… пустой! — говорил он, повышая голос до крика.

— Мы хотели глубже познакомиться с литературой… — решил не обострять попаданец — вместе с тем отыгрывая типичного гимназиста.

— Познакомиться? — презрительно возразил директор почему-то тоненьким голосом. — И как — познакомились? Скверно, брат!

И ушел, забыв сказать, чтобы Сергея выпустили. Так тот и просидел до вечера в классе. Мелькала мысль — самовольно уйти. Но и без того скандал…

Он сидел за партой в пустом классе, ощущая, как холодок пробирается под тонкую ткань форменного сюртучишки. Было уже близко к вечеру, солнце давно скрылось за серыми облаками, и лишь тусклый свет единственной керосиновой лампы на столе освещал его одиночество.

Еще подумал что такое случалось с ним — то есть с гимназистом Суровым («Я уже стал путаться в личностях?» — тревожно звякнул звонок в душе) второй раз. Первый — когда в третьем классе, роясь в старых книгах на чердаке, он наткнулся на потрепанный том с интригующим названием «Путешествия Гулливера». Книга оказалась настолько увлекательной, настолько отличающейся от скучных учебников, что Суров не мог оторваться. Инспектор Тротт, обнаружив подопечного нечто «вольнодумное», не стал разбираться. «За чтение непозволительного — наказание!» — прозвучал его грозный голос, и Сергей был отправлен в класс до позднего вечера, чтобы «поразмыслить над своим поведением». И вот теперь — снова…

Может, стоит уйти? Просто тихонько открыть дверь и подняться в рекреацию — как будто так и надо? Не исключат же его? А точно не исключат?

Попаданец вдруг остро почувствовал себя заброшенным, и одиноким. Пустой класс, наполненный лишь тишиной и запахом старой бумаги, показался ему огромной клеткой в которую его некий исполин с громовым голосом «Паровоза» посадил как хомячка в назидание прочим да и забыл, увлеченный своими делами.

Так и придется ему сидеть здесь, в этой холодной тишине, пока не вспомнят.

Но как оказалось — не забыли. Появились товарищи.

Любин принес ему хлеба и кусок мяса, а Тузиков — два творожника.

— Вот — от обеда осталось!

— Спасибо друзья! — вполне искренне пробормотал он

Потом зашел Курилов.

— Что, дружище Суров, здорово пужал вас Паровоз? — с сочувствием осведомился он.

— Жестоко! — согласился попаданец

— Ага!.. Если у нас, старших, поджилки тряслись, — воображаю, каково приходится малышам, когда на их головенки обрушиваются такие громы и молнии. Я думаю, им долго еще будет сниться по ночам «лобное место»… С «Паровозом» на переднем плане. Помните, как прошлую зиму с «Блохой» истерика сделалась в актовом?..

— Со мной самим сейчас чуть не-сделалась… — сгустил попаданец краски.

— Ну, уж это у вас зря. Заячье какое-то направление. — махнул рукой Курилов. Пускай орет… Как говорит восточная мудрость — «Если бы дома строились криком — осел бы застроил целую улицу!», Ведь это — гром не из тучи, а из навозной кучи… Сейчас он вопит на нас, как унтер на новобранцев, а завтра приедет попечитель, и он таким же громовым голосом будет возглашать: «Карету его сиятельства!».

— Вы, Курилов, зачем здесь? — спросил Барбович, неслышно появляясь в классе.

— А вот зашел посмотреть, не повесился ли тут Суров, — ответил Курилов удаляясь.

— Смотрите! — крикнул ему вслед Барбович с угрозой. Эти ваши шутки совсем уже выходят из рамок!

Затем он выпустил Сергея из заточения, заметив с своей обычной улыбочкой:

— Ну, теперь вы не скоро попадете домой. Пишите письма родителям!

*Сават (фр. Savate) — французское боевое искусство, в котором используются в равной мере и руки, и ноги, комбинируя элементы бокса и удары ногами. Изначально сават был типом уличного боя, популярным в Париже и северной Франции но также любимым на юге, особенно в портовом Марселе, моряки разработали стиль борьбы с высокими ударами ногой, чтобы позволить бьющему использовать свободную руку для сохранения равновесия на качающейся палубе. Штопс чрезмерно категоричен в его низкой оценке.