Гимназист. Проигравший

Глава 15 Визуализация

Снова посмотрим — что видел главный герой в свои попаданческие дни

Сваха и невеста (картина Маковского)

Скарификатор- жутковатая машинка для кровопускания

«Кокаинум!»©

Набор гирек для аптечных весов

И сами весы

Самарский рынок конца позапрошлого века

Извозчик на фоне самарских магазинов

Глава 16 Чужая память

Сергей обнаружил себя сидевшим на подоконнике в старом дедовском доме в деревне под Сызранью… Был это дом деда Сурова по матери — отставного подполковника и помещика Каразина Северьяна Петровича — давно покойного… Да — уже лет десять с небольшим… Дом — давно заброшен был и пуст, из комнат вынесена мебель… Голые полы и стены — ни картин ни ковров… Двери распахнуты настежь… Окна тоже открыты…

Он напрягся — как он тут оказался? Вроде вчера был в Самаре… Судя по теплому ветерку и буйной зелени за окном — сейчас пожалуй не май, а разгар лета… Может это сон? Но уж больно реальный, хотя…

Сергей соскользнул с подоконника и прошелся по дому. Шаги его гулко отдавались в тишине, подчеркивая безлюдность и пустоту. Ни следа человека, ни даже мышиных цепочек на пыльном полу…

Только в кухне, на холодной печурке, сидела рыжеватая кошка с янтарными глазами и невозмутимо умывалась, словно хозяйка этого заброшенного царства. Ее присутствие было единственным живым пятном в этом мире теней.

Увидя Сергея недобро зашипела и замахала лапкой, выпустив когти.

Сергей на всякий случай отошел — черт его знает — бросится еще — а когти и у них грязные да к тому же кошки могут как и собаки быть бешеными…

Сергей захлопнул дверь на кухню — если что через окошко выберется животина…

Вспомнил из читанного еще в своем времени во всяких «Сонниках» (Роза увлекалась) что видеть бешеную кошку во сне, и стать ее жертвой — к надвигающимся неприятностям…

Снова прошелся по дому — незнакомому и невиданного им, но памятного Сурову.

Дом этот, когда-то величественный и полный жизни, теперь стоял пустой, словно призрак ушедшей эпохи — эпохи крепостных и душевладельцев…

Из комнат вынесена вся мебель, оставив после себя лишь выцветшие следы на полу и такие же выцветшие пятна на стенах, где когда-то висели картины. Голые полы и стены — ни картин, ни ковров. Двери распахнуты настежь, словно приглашая ветер гулять по опустевшим комнатам. Окна тоже открыты, впуская в дом знойный воздух и пение птиц в заглохшем разросшемся саду.

Он попробовал покопаться в доставшейся ему памяти и вспомнить деда Сурова— грубого, старозаветного николаевского офицера. Образ Северьяна Петровича вставал перед ним во всей своей суровости: прямой несмотря на почти восемь десятков лет стан, пронзительный взгляд, пышные седые усы. Дед был воистину сыном своего времени, не терпящим возражений, привыкшим к беспрекословному подчинению. Суров, редко бывая тут с матушкой еще мальчишкой, побаивался его, но в то же время испытывал странное уважение к этой несокрушимой воле.

Вспоминал он и споры из-за наследства. После смерти деда дом, земля, все, что составляло его состояние, стало предметом ожесточенных баталий между родственниками. Сергей, тогда еще слишком юный, чтобы понимать всю подноготную этих распрей, лишь смутно помнил крики в гостиной, слезы матушки, обиды, которые разрывали вроде как дружную семью. В конце концов, поместье было продано, и каждый получил свою долю, а саму усадьбу вроде никто не купил…

Пройдя в одну из комнат, которая, судя по размерам и остаткам лепнины на потолке, когда-то была гостиной, Сергей случайно увидел в нише стены ветхую книгу…. Это был журнал «Отечественные записки» за 1849 год…

Сергей взял книгу, осторожно стряхнул пыль. Листы пожелтели от времени, переплет еле держался. Он открыл ее наугад, и вдруг оттуда выпал листок. Небольшой, исписанный аккуратным, но уже выцветшим почерком.

Сергей поднял листок. Он даже удивился — это было стихотворение… Неужели дед Сурова — этот армейский бурбон — был нечужд муз?

Стих был не очень длинный, но содержание было странным и необычным.

С изумлением и каким-то странным испугом читал Сергей одну строку за другой, и жутковатая тревога нарастала в его душе. Растерянный, какой-то нелепо изумленный снова перечитывал он строки, и странные, точно живые строки словно надпись на мониторе бежали перед ним, обжигая сердце, порождая смутные мысли наполняя их искрами, словно светившимися в темноте магическими огоньками. Нет- не старый николаевский служака это писал…

Вот что было на пожелтевшей четвертушке бумаги:

Когда ты придешь сюда

и станешь жить здесь,

В том доме

как раньше я жил,

И не будешь одной из ночей, —

Вспомни, что я жил здесь,

Я жил здесь, любивший жизнь.

Но переставший любить

И жить

Я предсказываю тебе

Ты эту жизнь не полюбишь,

Знаю, что ты не полюбишь ее никогда:

Потому что она не твоя…

В несказанности тишины

В невыразимой прелести молчанья

В сумбуре снов

и хрустале нежных песен

Огонь любви и серебро печали

Склеп памяти…

ах, разве это сны?

Неуловима память вечных дней

И сумерки стирает тень

И холод за стенами строк,

и тёмен времени поток

И отблески полуночных желаний

Струятся эхом песен вечных звёзд

Но не понять тебе

Ведь чужд и чуж тебе тот дом…

Сергей перечитывал это странное, неизвестно кем и когда написанное стихотворение, и скорбная печаль охватывали его.

— Что это? — спросил он себя. — Кто мог написать эти строки? Какие несовременные стихи… Не этого времени! И какие верные…

Словно исчезнувший гимназист Суров обращается к нему — кто живет в его доме — ибо что есть плоть как не дом его души? Черт — а это точно не сон?

Строки пугали, трогали, волновали душу, наполняя ее загадочной, неизбывной тоской…

«Кто мог написать это?»

Неподдельная живая трепетная мысль, живое, раненое муками жизни человеческое сердце билось в этих строках.

Нет — гимназист Суров не писал стихов — он писал сочинения и для этого своего журнала еще эссе… («А может просто этого не оказалось в тех ошметках памяти что достались тебе?»)

Не писал стихов и Сергей… В каком угодно сне — но человек не может делать того чего не может — он — стопроцентный прозаик.

Ну да — писатель «про заек» из анекдота! — усмехнулся он. Два незаконченных — романа про попаданцев в древний Вавилон и Россию восемнадцатого века… Рассказы в духе городской мистики и детективная повесть… И сонм журнальной поденщины — про что уже и сам не упомнит…

Пытаясь умерить непонятное волнение он подумал что что строки эти были написаны воистину сердцем — живым, страдающим и одиноким…

И оттого звучало это стихотворение как пророчество и заклятие.

Где он, этот автор? Ведь писал это юноша — а может и девушка, когда-то жившие здесь. Или — странная мысль — вдруг в Северьяне Петровиче — этом затянутом в мундир бабнике и дуэлянте из мира барабанов и шпицрутенов погиб истинный поэт оставшийся неведомым миру? Нет — вздор — такого не может быть! Но все таки — вдруг да может? Разве не был поэтом лихой гусар Денис Давыдов? А Лермонтов?

Сергей встал, испытывая непонятное напряжение во всем теле.

Однако же пора вернуться к реальности.

Где он сейчас? Организм и сознание выкинули фокусы организовав провал в памяти? Он сдал экзамены и его отправили отдохнуть в деревню? Но имение деда давно разделено и продано…

Он снова перечитал строки на листочке…

Как это странно всё-таки: живет один человек, и уходит, и умирает, а другой поселяется жить на его месте — спокойный, деловитый циничный (в меру) радующийся жизни, довольный, несмотря ни на что что снова юн и впереди — вся жизнь… на то что прежний невозвратно ушел… разве это не страшно и странно?

Подумав он зачем-то вернул листок в ветхий том и снова положил в нишу…

И вышел из дому через темный коридор по старому каменному крыльцу…

В памяти всплыли воспоминания Сурова об этом месте…

Он в растерянности вступил под сень заброшенного сада и услышал шорох… Сергей оглянулся — думая — не кошка ли последовала за ним? Но вместо кошки увидел как пробирается к нему, блестя синими глазами, деревенская девушка…

Через секунду он узнал гостью и потрясено замер

— Агаша — ты?

— Ну кому Агаша, а кому Агафья Ефимовна… — бросила она.

На ней был деревенский кумачовый сарафан поверх рубахи и лапти на босу ногу. Скулу украшал если можно так сказать кривой шрам.

«А под рубашкой то нет ничего — ни трусов ни лифчика — ехидный циничный голосок журчит на краю создания… Не зевай — барчук… Не будет упираться то…»

В руке ее корзинка с темно красными ягодами, а на щеке шрам.

— Это зачем же ты пришла сюда? — спросил он все еще растерянный..

— Собирала малину, — ответила Агафья и усмехнулась, поводя синими глазами. Сад вроде как незнамо чей — можно…

От взгляда ее стало неловко.

— Она понимающей усмехнулась…

— Шрам видите, господин гимназист? Это от мужа память… К слову — нет у меня больше мужа — вдова я… В арестном доме простыл да помер пока я в больнице валялась… Сгорел в три дня. Так что я — ничья женка…

— Сочувствую! — бросил он

— Пустое дело… — передернула она плечами. Он бы и меня пропил коль жив был…

— А ты кошку не видела? — зачем-то спросил он. Рыжая такая — в доме…

— Отродясь у нашем Голянове рыжих кошек не было… Не померещилось ли тебе то, гимназист?

— Нет — кошка точно была… Можешь забрать… Впрочем, это все равно, — бросил он

Та рассмеялась…

— Кабы было все равно, люди лазили б в окно! А у людей дверь прорублена. Ну пойдем, барич…

— Эээ-куда?

Но взяв его решительно под руку, девка повела Сергея в сад, за старые дедовские яблони — где их ожидала старая рассохшаяся скамья.

— Малина никуда не убежит, а мы здесь с тобой посидим.

— А я не знал что ты из нашего села…

— Да я тоже… — и не важное это дело. Лучше скажите, мил человек гимназист — нет ли выпить чего?

— Выпить?

— Ну да — водки там, вина… Можно этот — коньяк — он хоть клопом воняет — но раз городские пьют то и нам не грех…

— Э — выпить? — Сергей был растерян — куда эта молодая крепкая женщина ведет разговор?

Хотя наверное хочет по прошлому опыту предложить себя за умеренную плату — как те несчастные «колодезные»? Как батрачки и работницы на фабриках по необходимости отдаются управляющему старосте или мастеру? Или просто ей скучно?

— А что — раз баба то и хлебнуть нельзя? — в голосе прозвучала искренняя обида. У меня племянница Наташка — она водку не хуже мужика хлещет, — сообщила Агаша. Вот не вру. Ее кавалер научил!

— Ты извини меня Агаша! За то… Я не в себе был вроде как… — зачем-то сказал он. И в самом деле — он был тогда не в Сурове, а в своем времени — провинциальной звездой — микрозвездой сетевой журналистики — а гимназист Сергей Павлович Суров все не мог решится потерять девственность в каком-нибудь заведении

— Да что уж… — широко ухмыльнулась Агаша. Ваш прадед мою прабабку пользовал — вы малость побаловались… Старший ваш знакомец десять целковых вот не пожалел — за месяц мужик такого не заработает… А хочете смешную историю послушать — Наташке ее дружок Тихон рассказывал? — улыбнулась Агаша. Он у батюшки нашего скотником служит. К горничной поповской — Лизке забрался в девичью Митрий — кучер. Он женатый, только жена его в поле работала.

Он подстерег их и как Митрий выскочил — Тихон всунулся в окошко и говорит Лизке:

— Сейчас попадье пожалуюсь, я все видел.

А матушка у нас строгая: живо ее и Митрия рассчитает.

Лизанька Тихону и грит — мол давай я тебе сахару вынесу — угощу господской сладостью то

А он в ответ:

— Нет, ты меня такой сладостью как Митрия разугости!

— И что же она? — спросил Сергей, чувствуя себя отменно глупо.

— А она то? Ну, говорит, черт с с тобой. Иди сюда. Он и пошел. В окно да и управил…

— Пошел? — зачем-то переспросил Сергей

— А ты бы не пошел, гимназист-то? — Так чего — есть ли выпить?

— Нету — бросил он. Иди Агаша домой…

Она зло улыбнулась…

— Брезгуешь, гимназист? Не — так не пойдет… Задолжился ты мне — помацал, а монету не дал.

И вот она кладет ему руки на плечи, приблизив обветренное смуглое лицо…

И внезапно начала душить.

Он попытался было сбросить руки — тщетно — словно бы он боролся с каким-нибудь силачом — а Агаша оскалившись и злобно урча, царапала, сжимая ему шею.

— Да ты что? — прохрипел Сергей. С ума сошл… хххрр.

— Не пущу! — со злой улыбкой произнесла Агаша. Потому что ты — попаданец — а попаданцев надо давить чтоб они не ломали мир и порядок…

Он ударил изо всех невеликих сил гимназиста Сурова в живот взбесившейся девке и проснулся…

Сергей резко сел на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось как сумасшедшее, а на лбу выступил холодный пот. Он огляделся. Вокруг была знакомая комната пансиона, тускло освещенная утренним светом, пробивающимся сквозь занавески. На соседней кровати, сидел Куркин, его сосед по комнате, с растрепанными волосами и сонным, но обеспокоенным выражением лица.

— Ты чего, Сергей? — пробормотал Куркин, потирая глаза. — Ты так стонал что я испугался…

— Вот вот — произнес тоже пробудившийся Туранов… — Прибежал бы этот новый педель — Борода — и определенно шурум-бурум поднял!

Сергей машинально провел рукой по шее…

— Мне приснилось что на меня напала кошка! — без лишних подробностей бросил он.

— А стонал да хрипел как будто целый лев! — усмехнулся приятель.

— А Борода бы точно доложил!

— На то он и педель — сообщил Курилов — тоже видать разбуженный… Ибо педель — суть человекообразная собачка, которая приставлена от высшего начальства следить — «как бы чего не вышло», блюдя порядок и степенство среди диких школяров!

— А сны… Может, ты просто переутомился — вчера до самого звонка над Михайловским сидел… Не надо так, а то латынь тебя доконает!

Сергей медленно поднялся и принялся одеваться — скоро и так их начнут будить и наступит новый учебный день…

На первом уроке — словесности Сергей обдумывая странный сон отчего то вспоминал отца матушки. Как будто сам видел его высокую фигуру, старчески-сгорбленную, но с характерным фрунтовым разворотом плеч и очертаниями энергичного, властного лица, носившего все признаки былой красоты, что с несомненностью подтверждали сохранившиеся в семье портреты деда Сурова в молодости.

Родившись в в царствование Александра Первого, Северьян Петрович, как и подобало столбовому дворянину, поступил на военную службу, будучи офицером в уланах. Дослужившись быстро до чина подполковника, предку Сурова пришлось бросить службу из-за какой-то странной истории с чужой женой…

Он переехал жить в свое родовое поместье при селе Голянове. Это имение он весьма любил — с его с флигелями, хозяйственными постройками и обширным тенистым садом. Тогда то он и женился.

Северьян Петрович был женат на Екатерине Алексеевне Пановой, происходившей тоже из старинной дворянской семьи — но Симбирской губернии. Бабушка скончалась вскоре после того как родилась матушка Сурова, и в памяти реципиента остались лишь ее портреты написанные каким-то провинциальным художником — черты её тонкого, умного лица, обрамленного батистовым кружевным чепчиком.

В конце царствования Николая Первого он был избран уездным предводителем дворянства. В Крымскую войну хотел вернуться на службу, но не взяли — отчего характер как вспоминала родня не улучшился.

У деда было четверо детей — трое сыновей — старший Михаил, затем Петр, потом Алексей и, наконец, Лидия Северьяновна — мать тела…

Все трое сыновей по воле родителя избрали военную стезю… Двое сделали — вспоминая старый фильм * — лучшую военную карьеру — погибнув за отечество и царя — в Крымскую и в Туркестане в невеликий чинах. А вот старший — Михаил Северьянович — генерал-лейтенант, и служит при военном министерстве…

Доживал Северьян Петрович в одиночестве, если не считать слуг — старых дворовых оставшихся при барине за невеликую плату и по привычке. Среди них память Сурова выделяла экономку, Настасью Петровну и его верного лакея — рябоватого Афиногена Евстратьевича, бывшего денщика.

Дед не очень одобрял брак матери как понимал и Суров.

Внука вроде как любил хоть и не баловал. А Суров-младший смотрел на деда и удивлялся как мог этот сухой древний старец ходить в конные атаки на горцев, турок и поляков, и стреляться с оскорбленными мужьями?

Но вот когда отец отказался послать Сёрежу в Кадетский корпус устроил настоящий скандал.

…Потом вспоминая мутные глаза старика, и красное от гнева лицо, окаймленные вспухшими синими веками; Суров — младший думал — воистину — был когда-то бравый кавалерийский офицер, влюблявший в себя женщин, увезший у польского магната красавицу жену и возвративший ее по решению войскового суда; и выйти к пришедшим забирать его полячку со взведенными пистолетом — но покорно уступившим гербовой бумаге?

В семье тихо говорили что старик сошел с ума. Говорили что виной тому старая контузия — когда рядом упало турецкое ядро — убив коня

— Отчего дедушка с ума сошел, мама? — спросил как-то Сережа Суров Лидию Северьяновну.

— Так ведь — тихо вздохнула Лидия Северьяновна— от жизни с ума сходят… От чего еще? — раздраженно подумала вслух она.

Перед смертью он определено тронулся — ходил по дому и вокруг со старым ружьем и чуть не пристрелил волостного старшину — пришедшего насчет каких-то межевых дел…

Суров — старший на кончину тестя отреагировал не без цинизма.

— Воистину — не так уж не прав был Сенека — «Magnum beneficium est naturae, quod necessae est mori»*, — произнес он когда заплаканная матушка отправилась в церковь заказывать поминальную службу.

Странный все-таки сон — и тревожный… Почти не отличимый от яви — такие сны Сергей очень редко видел, а Суров — почти никогда… Не посылает ли ему некая сила предупреждение — что планы его не так и хороши и надо поумерить прогрессорский пыл?

И откуда взялись все — таки стихи?

А еще — надо бы наладить контакт с дядей — генералом как-нибудь? Само собой военная карьера это не для него, но вообще знакомство может оказаться полезным…

*Герой вспоминает цитату персонажа В. Гафта из фильма «О бедном гусаре замолвите слово» (1980 г) «Служил честно. Пулям не кланялся. Начальству тоже. Поэтому в генералы не вышел. Зато сделал истинную карьеру для военного: в Крымскую кампанию пал в бою за Отечество…»

*Смерть можно считать большим благодеянием природы(лат.)