Гимназист. Проигравший

Глава 9 Семейные неурядицы

На другой день Сергей проснулся очень рано и тотчас же был охвачен роем колючих, беспорядочных мыслей, как будто подстерегавших момент его пробуждения. Так иногда бывало с ним в последнее время: пробуждаясь, он еще сквозь сон начинал испытывать неопределенное беспокойство; привычная тревога, то глухая, то острая, даже в те минуты, когда сознание еще дремало, делалась для него ощутительной, как грозовая туча, нависшая над горизонтом, которой еще не видишь, но которую уже чувствуешь в воздухе. То ли накопившаяся тоска по тому потоку информации — контента — фильмов и новостей — что был обычным в прошлой жизни.

Он ощущал тяжесть в голове, в ногах — слабость и неприятное покалывание в груди.

То ли всё-таки бунтовали остатки сознания хозяина тела — то ли тело не могло толком приспособиться к матрице сознания — или как это назвать? А может просто вирус и легкая простуда?

Хотел встать, одеться, выйти на воздух, но его охватила непреодолимая лень, и он продолжал лежать пластом разъедаемый тошнотворными назойливыми мыслями. С отвращением думал, что все-таки ему придется встать, одеться, увидеть самодовольный фейс Скворцова, хитрые подмигиванья тетки, презрительные гримасы Елены. С отвращением вспомнил Боджича, Волынского, классы, звонки, учебники…

Он не разделял разумеется суицидальных мыслей предшественника, но понимал — из-за чего собирался свести счеты с жизнью бывший хозяин этого тела… То и дело неудачи, унижения… и сегодня, и завтра, и всегда… Скука, беспокойство и что в итоге?

Елена расшибается в лепешку из-за медали. Дура, как есть дура!.. Отец тоже дурак — он наплевал на все и прожигает жизнь и заодно пропивает печень. Завидовать разве тетке, ее стрекозиной натуре… Вот еще Алдонину можно завидовать: встанет, примет холодный душ и идет себе бодрый, веселый, довольный собой… И Беляковой он нравится: уж одного этого за глаза довольно…

«…А из гимназии в итоге наверное я вылечу без аттестата — не потянуть мне латынь чертову! Тут и аборигены к дрессировке привычные и с домашними учителями все это долбящие и то экзамены валят…» — кольнула безнадежная мысль.

И планов на будущее толком и нет до сих пор — только наброски. Цель то есть, а вот средства… Средства конечно нужны будут и немаленькие — хоть на киллеров для нехороших людей… Бизнесом заняться? Мысли первых дней его смешили… Изобретательство как он понимал мало того что противоречило его идеям — так еще и сколько здешних изобретателей умерло в нищете и обогатило своим умом других? Дутое акционерное общество и финансовые пирамиды? Спасибочки — тут своих мастеров биржевых гешефтов и мошенничеств довольно!

Пора все-таки определяться… Может после гимназии в семинарию поступить — чтоб в армию не идти? Полегче университета вроде… Авось всю эту гомилетику-канонику одолеет… А потом? Щупать хорошеньких прихожанок, да опускать грехи молодым вдовам и при случае вводить и самих во грех? Ну и еще сшибать целковые с гимназистов что не желают говеть? Ну а потом? Накануне падения старой России — обнести церкву да с золотишком и кассой — в эмиграцию? Нет — это точно не его путь!

Или в Америку уехать? И что там опять же делать — гангстером стать? Открыть золото Аляски? Ну примерно где Клондайк он помнит — как говорили в его детстве — плюс минус трамвайная остановка… Но можно и найти — хотя и что вернее — замерзнуть в его поисках и сдохнуть от цинги…

Впрочем — все чаще приходило в голову что эмиграции не избежать — и не позднее весны — ну середины лета сакраментального 1914 года. Вот еще куда? Ну тут варианты какие? Швейцария, Швеция, и Америка…

А то еще — растертая нога, грязный носок заражение крови и смерть! Или бешеная собака из-за угла… Изобрели уже вакцину или нет? Вроде да… Да хоть воспаление легких — это не считая тифа и холеры… Или бич этого века — туберкулез. Чем его лечить он не знал — нужны какие-то особые антибиотики — даже и приблизительно не помнил какие. Кроме того что изобретут их когда он будет глубоким стариком.

— Сережа! — послышался голос тетки. — Чайку принести тебе?

— Я сейчас встану!

И он начал поспешно одеваться, точно боясь опоздать куда-то; так же спешно умылся, вышел в столовую, где застал тетку, варившую кофе.

— Уж встал? Вот молодчик!.. А маменька еще почивать изволит… Катя одевается — к обедне идет… Леночка уж напилась молока и пошла прогуляться: на головную боль жалуется.

«Еще бы! От такой отчаянной зубрежки голова не только что заболит, — отвалиться!»

— «Скворец» не приходил еще? — осведомился он как можно более небрежно.

— Нет — он является ровно в десять, точно на службу…

— Ха-ха… Ну, вот и отлично!

— Садись: ты мне компанию составишь.

Она налила Сергею кофе, не переставая тараторить:

— Лидия, пожалуй, не выйдет из спальной: ослабла. «Скворец» говорит, что ты ее расстроил… Врет он! Ишь, выдумали: заставляют сына от родного отца отказываться!. Сухари-хлеба с маслом? Хочешь, я тебе бутерброд сделаю?.. Не хо-чешь?.. Ты вчера что-то рано завалился. Должно быть, устал? Или расстроился?.. Я тебе хотела чаю принести.

— Мне нездоровилось, — сказал Сергей, чтобы отделаться от расспросов.

— Да, да, ты ужасно осунулся! — закивала тетка. Клади сахар, а то остынет… Хорош кофе? Не перекипел?..

Сергей молча пил кофе. Кофе был настоящий, и в самом деле хороший. Смолотый на маленькой, но солидной медной мельничке и и с толком сваренный в такой же медной турке… Торговлю кофе что ли открыть? Угу — антикафе! С кошками!

А и в самом деле — выписать кошек из Египта — ориентальных — да объявить их лечебными! Египет и прочие загадки Востока как раз вроде входят в моду… Тоже еще бизнес-план — кошкотерапия по рецептам фараонов! Между тем он слушал болтовню тетки — и она его развлекала. Но чем дальше тем больше он был уверен, что она приберегает для него какую-то новость: в этом его убеждал тот особенный блеск, который всегда появлялся в ее глазах, когда она имела сообщить что-нибудь сенсационное.

Он не ошибся. Закурив папироску, Калерия Викентьевна щелкнула языком, ловко выпустила изо рта колечко дыма…

«Курящая женщина кончает раком!» — вспомнил он старый бородатый анекдот

Тут женщины вполне курили — он припомнил что даже дочери будущего царя дымили табаком и никто им не мешал… В его детстве женщины массово не курили, но вот именно в восьмидесятые — на его памяти — женский пол массово закурил и бабское курение стало восприниматься нормальным. До этого некоторые дамы, конечно тоже, курили, но у них в подъезде такая была одна…

Мода переменчива — сейчас — в смысле тогда девчата дымили вейпами — Наташкины подружки тоже…

— А у нас какая новость! — вернула его в реальность тетушка. Умрешь — не угадаешь!

— Что такое?

— Угадай!

— Не знаю.

— Ну, что бы ты думал?

— Я ничего не думаю.

— Ну, вообрази что-нибудь.

— Ничего не могу вообразить… — развел руками попаданец.

Тогда Калерия Викентьевна отодвинулась для пущего эффекта от стола и торжественно произнесла:

— У нас свадьба.

— Какая? Неужели… матушка?

— Ха-ха! До этого еще, слава Богу, не дошло: еще развода нет.

— Кто же? Елена?

— Ну, вот еще! До того ли ей? Она экзаменами бредит, из-за медальки бьется: честолюбьишко у нее адское!

— Так… вы, тетушка что ли? — поднял он брови.

— Ха-ха-ха! Ну уж сказал!.. Уморил! Мне еще рано: я слишком молода для этого… Ха-ха-ха! Годков десять надо подождать… Мадемуазель Белякова, вот кто!

Сергей вдруг ощутил как болезненно сжалось сердце. Он помотал головой и молча посмотрел на тетку.

— Не веришь, а? — говорила та, наслаждаясь эффектом. — Выходит за Алдонина… Вчера вечером объявила. Я-то уж давно видела, что к тому дело идет… И шальная же эта Белякова! Не хочет кончать гимназию, говорит: «Надоело».

Лена вчера битый час пилила ее, а та смеется. Наладила одно: «Лень, голубчик! Хочу погулять до свадьбы»… Да и вправду: зачем ей диплом? Мать у нее имеет хорошие средства, жених тоже какое-то наследство должён получить да и жалование имеется… Не будет же она бегать по урокам… Хочет вместе с мужем астрономией заниматься. Вчера бегала с женихом на обсерваторию и уж в такой восторг пришла!.. Конечно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало!.. Еще стаканчик?.. Не хочешь? Ну, папиросочку? Табак особенный, любительский.

Сергей прикурил — раз — другой — но сигарета гасла.

— У тебя не мигрень ли, Сережа? — спросила с искренним участием Калерия Викентьевна. — Ах, бедный! Постой, я одеколону принесу. Хочешь одеколону? Я знаю — ты ведь ей симпатизировал! Но что поделать — не для нас сей цветочек рос…

И, не дожидаясь ответа, она вылетела из комнаты. Сергей, воспользовавшись этим, вышел на крыльцо. Ему стоило усилий сдержаться при тетке; теперь, прижавшись в углу крыльца к стене, он разразился каким-то диким хохотом.

Белякова последние два года была единственным светлым лучом, скрашивавшим серенькую жизнь гимназиста Сурова, и он, никогда не думая серьезно о взаимности, питал к этой всеобщей кумирше, истинную страсть. Эту страсть он раздул в себе за полтора года пансионской лямки, когда голова и сердце создавали себе выдуманную жизнь, носились с нею, выращивали до уродливых размеров. Он дорожил этой страстью, как пьяница старым крепким вином; без нее он впадал в апатию, превращался в робота.

Теперь попаданец не чувствовал ничего — кроме недоумения? Ну красивая ну пустая кукла… Ни в постель ни… Наташа добрая была и душевная и в постели горячая, а это… Вместе тем обидная простота финала, банальная развязка фантастической поэмы, которой хозяин тела жил целых почти два года, и рядом с этим сознание, что все вышло как нельзя более естественно и что иначе и быть не могло, — все это, соединившись в одно целое, вызвало в нем припадок дурацкого веселья.

Ха-ха-ха! Он ясно видел теперь весь комизм дурацких гимназических мечтаний сгинувшего в неведомых пространствах Сурова

— Ну, что же теперь?.. Куда? — спрашивал он себя, когда припадок смеха затих. — Разве Ливием позаняться?

Вернувшись он засел за книгу.

Переводишь, переводишь

И бессмыслица всегда…

Да — что-то вспомнился ему куплет Курилова, и он опять усмехнулся. Ох — латынь!

«В древнейшие времена Сатурн, говорят, пришел в Италию»… 'Нума Помпилий, Тулл Гостилий, Тарквиний Гордый… Еще кто? Да, — Муций Сцевола! Чем он знаменит? Мда — молодец был: сжег себе руку… Лучше б х… й в жаровню сунул!

Он захлопнул книгу.

Однако надо же куда-нибудь идти?'

Сергей взяд в передней шинель и направился куда глаза глядят. Планы и будущее — это хорошо. Но сейчас его судьба — серые будни, гимназическая долбежка и помыкающие им взрослые — все как один почти моложе его…

Не такой, если подумать, и дурак господин отставной титулярный советник Павел Суров: он наплевал на всех и живет в свое удовольствие. А мать?.. — он вздрогнул мысленно называл эту чужую женщину матерью. Тоже — пользует ее Скворцов и пользует! Хорошо ему — ловко обделывает дела как настоящий адвокат. Да — сейчас хорошо и удобно жить только эгоистам, да беззаботным мотылькам, да самодовольным нахалам. Барбович и подобные ему торжествуют, а Юрасовы чахнут… А простой мужик все это оплачивает… Такова жизнь в Российской империи. И только его сверстник — такой же гимназист из Симбирска это изменит — не пройдет и тридцати лет! Да и результат будет… неоднозначный, а потомки все пустят по ветру как пьяница — семейное добро. Но это ладно — это дела будущего и истории. А ему для начала надо бы что-то решить с типа отцом…

…Сергей остановился у дома, где квартировал Павел Петрович Суров, и задумался. На него вдруг накатил припадок странной болезненной нерешительности. Остановившись на углу, он долго не знал, что ему делать с собой: то решался завернуть в переулок, то думал, что лучше идти назад, а сам стоял неподвижно, точно скованный.

— Ну ты чего? — сказал он сам себе. Ты не гимназистик какой — ты взрослый мужик! Папаня местный же не сожрет тебя!

А наладить отношения бы неплохо и полезно.

Хотя бы ради денег — они у Сурова-старшего какие никакие, а водятся. Откуда интересно? Какое-то имущество было у деда по мужской линии? Но откуда оно у провинциального священника? Ну священники тоже не без греха! Но что вернее — безгрешные* или не очень доходы чиновника… Сергей невольно призадумался. Суров — младший знал все эти дела из газет и разговоров не очень интересуясь… Но… «Имеющий уши да услышит, имеющий зрявни да узрит!» — как выражалась экономический обозреватель его агентства молодящаяся сорокалетняя Василиса Максимова (За ней Сергей ухаживал и получил отлуп)

Коррупция тут почти легальная — на каждой ступеньке иерархии — все более прибыльная.

Это пристав полиции или мелкий санитарный инспектор могут разве что прижать харчевника за тухлую солонину в супе или — хи! — какую-нибудь мадам Сомову за притон без лицензии…

А приличные люди вроде титулярного советника — это уже расклады совсем другие. Например можно шепнуть купцу предельную сумму на торгах по казенному подряду выше которой цену не поднимут. Можно сговорившись с каким-то дельцом пустить слух насчет постройки нового лабаза или склада или прокладки улицы — так чтобы нужный участок подскочил в цене и быстро сбыть с рук… Можно затеять проверку бухгалтерии или даже вспомнить про рабочее законодательство — и фабрикант принесет «барашка в бумажке» — тоже здешний жаргон.

Даже и в сфере просвещении не плошают. В гимназии не раз слышал краем уха — мол где-то наняли педеля, но тот только в ведомости расписывался; где-то школу земскую отремонтировали так что она завалилась — слава Богу никого не придавив. Видать и отец гимназиста Сурова не пренебрегал. Но сейчас он не служит? Так много накопил? Или выгодно вложил через своих деловых знакомых?

Деньги Сергею будут нужны — не прямо сейчас — но чем больше тем лучше!

И тут невдалеке от себя он увидел папахена. Павел Петрович шел по противоположному тротуару со свертками в руках; в своей щегольской, но уже испачканной размахайке, в новом цилиндре, надетом на затылок, он вид имел странный и смешной. Прямо как в комедийном старом фильме! — промелькнуло у него. Наклонившись всем телом вперед, придерживая руками свертки и кульки и сильно шатаясь, он торопливо шел, поминутно рискуя потерять равновесие. Несколько зрителей с любопытством следили за его движениями. Мальчишка из овощной лавки смотрел и ухмылялся во весь рот; извозчик, перегнувшись на козлах, видимо наслаждался зрелищем; нищая старуха, опершись на корявую палку, охала и бормотала что-то; двое мастеровых, которые шли, обнявшись, по мостовой и были сильно навеселе, остановились и многозначительно посвистывали. Барыня, идущая навстречу ` Павлу Петровичу, плюнула и перешла на другой тротуар. Мастеровые покатились со смеху; один из них крикнул: «Небось пройдет, не зацепит: не впервой, чай! Ишь, какой шаговитый!» Сергей, оторопев, смотрел на эту сцену. Павел Петрович повернулся с бранью к мастеровому и увидал сына.

— Сергей! Сережа! Сын мой! — завопил он пьяным голосом.

Забыв о свертках, он замахал ему руками; свертки рассыпались, — он бросился поднимать их, нагнулся, потерял равновесие и покатился с высокого кирпичного тротуара на мостовую. Ушибся ли он при этом, или был сильно пьян, но он делал тщетные усилия подняться, барахтаясь на земле и наполняя переулок бранью. Зрители надрывались от смеха.

— Турманом полетел! — кричал один из мастеровых, поднимая откатившийся на несколько шагов цилиндр.

— Баланец потерял! — заметил извозчик и, завидя городового, принялся нахлестывать лошадь, чтобы уехать поскорей.

— Сын мой! — взывал Павел Петрович, — Сереженька!.. Анафема!..

Сергею было бы отца жалко; но все перекрывалось глухим презрением к этому валяющемуся на улице человеку.

— Сын мой!.. Подними меня! — продолжал вопиять Павел Петрович. — Ох, ох!.. Черти, дьяволы|.

Сергей преодолевая отвращение поднял папашу и кое-как собрал барахло. Укатившийся по сторонам апельсины искать не стал — фиг с ними. Пусть пролетарьят подберет и детишек угостит — ну или водочку закусит.

Кое как они добрели до дома…

Больше всего на свете сейчас попаданец боялся отчего то что папанька рухнут и придавит его — экий амбал.

Но дотащились до жилья родителя и тот вальяжно плюхнулся на задницу в прихожей и пару минут спустя уже храпел…

Сергей прикрыл дверь и поплелся домой к себе…

Под родной крышей он так и не снимая шинель, просто рухнул на диван.

— Проникаюсь местным так сказать колоритом! — лениво процедил он полушепотом. Вот уже и в шинели как папахен в доме и вроде белье не так часто меняю…

Встал, запер дверь и снова лег ничком на диван.

Тетка подошла, постучала, окликнула. Он не отозвался. Через несколько минут за дверью послышался голос Скворцова.

— Сергей, оставь свои дурачества. Что ты изображаешь из себя убитого горем страдальца? Или ты просто кривляешься?

Сергей молчал; он чувствовал, что очень хочет в эту минуту ударить Скворцова в наглое адвокатское рыло.

— Сергей, что за невежество? — повысил голос Скворцов. — Отопри! Мать беспокоится за тебя. Так поступать — неумно и некрасиво.

Скворцов ушел; за дверью стало тихо. Сергей не двигался, впадая все глубже в состояние окаменелости. На него напала усталая дремота.

Он слышал, как сквозь сон, шепот и движенье за дверью, и такой знакомый голос:

— Можно войти?

Сергей вздрогнул, но не пошевелился.

— Можно войти? — повторился тот же вопрос.

Этот голос подействовал на него, как электрический ток.

Сергей вскочил с дивана, точно сброшенный какой-то силой, торопливо вытер глаза и отпер дверь. Вошла Белякова, веселая, жизнерадостная, во всем обаянии красоты и молодости.

«Наташа!» — снова промелькнуло у него…

— Ай, какой вы нехороший! — сказала Белякова, здороваясь и садясь. — Вы напугали Лидию Северьяновну.

Сергея вдруг охватила злость.

— Вас сюда тетка отрядила? — грубовато спросил он.

Белякова, не привыкшая к такому тону, взглянула на него с удивлением; потом, слегка покраснев от досады, сухо возразила:

— Меня никто не может отряжать… Меня просили зайти к вам, потому что вы там всех перепугали. Пойду, скажу, что вы живы, но не в своей тарелке.

И она встала, чтобы уйти. Она привыкла к тому, что при первом ее появлении, при первой улыбке хмурые лица мужчин переставали быть хмурыми, резкий тон смягчался, глаза прояснялись и блестели. Это всегда выходило само собой, и поэтому она не признавала нужным считаться с настроением окружающих, и вообще не привыкла беспокоиться. И вдруг теперь тот самый Сергей, который прежде приходил в волнение от одного ее взгляда, остается неподвижным и мрачным, позволяет себе резкий тон и глядит так холодно, почти злобно. В Беляковой заговорила оскорбленная женщина, избалованная поклонниками и поклонницами, учителями и подругами, привыкшая бессознательно повелевать, казнить и миловать по своему капризу, постоянно сознавать великую силу своей красоты, к которой она, как ей казалось, относилась с полнейшим пренебрежением.

Увидя, что она уходит, Сергей встрепенулся.

— Нет, вы посидите, пожалуйста, — сказал он дрогнувшим голосом, инстинктивно цепляясь за эту радость, так долго оживлявший жизнь его предшественника. — Я действительно нехорош… прямо скажем мне скверно. А вы посидите…

Белякова села на табурет возле двери и ждала продолжения. Она его пожалела или ей просто интересно?

Сергей смущенно и нервно потирал руки, силясь собрать расползавшиеся мысли..

— Я слышал, вы замуж выходите?

— Да… — просто ответила она.

— Поздравляю!

— Мерси… — жеманно склонила она головку

— А я вот хотел лечь с вами в постель! — вдруг сказал он и сам себе удивился. Мечтал о вас…

— Позвольте! — вспыхнула Белякова. Да как вы сме… — она запнулась чуть закашлявшись

— Ну вы же собираетесь замуж и стало быть — лечь в постель с мужем! — пожал он плечами. Что я сказал особенного? Причем вам придется делать это каждый день и беспрекословно удовлетворять его желания… («Что-то не туда меня несет⁈» — мысленно промелькнуло у него)

По фарфоровому личику прошло волной, чередуясь, выражение растерянности, злобы и насмешки…

А потом оно сменилось высокомерной издевкой.

— Для философа это неприлично, — заметила Белякова, довольная тем, что может перейти на шутливый тон, и свести все к шутке над забывшимся ухажером.

— Какой я философ? Я гимназист, — возразил Сергей, чувствуя, как от улыбки Беляковой напрягается некая часть тела. Ведь вы — мой идеал. Чем я хуже вашего Алдонина? Я моложе него — и наша семья не беднее его. Опять же деньги сегодня есть, а завтра — нет… Сколько в нашей Самаре разорившихся купцов — воротил выпрашивает двугривенные по кабакам?

— Валентина Николаевна, — послышался голос Алдонина.

— Сейчас! — откликнулась Белякова, уходя своей грациозной, летающей походкой.

Сергей подождал и, убедившись, что она совсем ушла, хихикнул. «Взяла и ушла… взяла и ушла», — повторял он.

Упав на диван, Сергей весь отдался во власть горячечному воображению

В нем Позднякова доставалась ему одурманенная вином и снотворным — как несчастная Кларисса из недавно прочитанного одноименного романа про мистера Ловеласа (вот откуда пошло словцо-то! Придушил бы гада!) Или же разочарованная мужем падала в его объятия… Или он добыв несколько тысяч где-то — предлагал их за ночь любви… Наконец просто и грубо овладевал ей — растерянной и испуганной.

— Чертовы гормоны! — выругался он шепотом. Начни тут еще кобелировать — дело делать надо!

Вбежала тетка и, всплеснув руками, помчалась за одеколоном: через полминуты она вернулась в сопровождении Лидии Северьяновны и Скворцова и принялась протирать Сергею виски одеколоном.

— Бог мой, что с ним такое⁈ — перепугалась мать.

— Просто распустил себя, — заметил брезгливо Скворцов. — Валяется на диване, да еще не снимая пальто… Безобразие!.. Вы поменьше вздыхайте над ним,

— Но с ним дурно! — воскликнула с испугом Лидия Северьяновна.

— Скорей от него дурно всем, — желчно возразил Скворцов. — Вы, пожалуйста, не начните нежничать с ним: тогда он еще больше распустится.

— Шатается черт знает где, а потом начинает сумасшествовать! — сердился Скворцов. — Это он, должно быть, опять с папенькой любезным спутался: вот и- результаты!.

— Не ругайте папеньку! — выкрикнула вдруг Катя

— Умолкни — дочь! — напустилась на нее мать.

— Ну, так и есть! — воскликнул со-злостью Скворцов. — Папенька втянул его в какой-то скандал… История известная! '

— И он опять, опять пойдет к нему⁈ — простонала мать. — Совсем потерянным станет! Он уж и теперь безумствует!

— А вы, главное, поменьше беспокойтесь о нем, — сказал Скворцов, бросив недовольный взгляд на Лидию Северьяновну.

— Он уйдет туда!.. — говорила в отчаянии мать. — Там пьянство… Эта гадкая женщина… Господи!

— Разве ты не понимаешь, несчастный, что к твоему отцу не могут ходить порядочные люди? — сказал Скворцов, тоном священника с амвона

— А к чужим женам могут ходить порядочные люди?.. Ха-ха-ха! — разразился Сергей грубым гоготом.

— Что?.. что?.. — крикнула мать. — Я не могу видеть его… Второй отец!.. Та же порода… такой же цинизм… Боже мой, Боже мой!

Ей стало плохо.

А Сергей молча пошел к себе в комнату оставив хлопочущих тетю и Марту…

«Латынь буду учить! „Латына поганая“ — как говорили в допетровской Руси попы. Как сдам экзамены — сожгу чертову грамматику Михайловского на костре!»

* «Безгрешные доходы» — в Российской Империи — деньги получаемые чиновником(или офицером) без прямого воровства или нарушения должностных обязанностей — например в кавалерии полковой командир приобретает без видимого ущерба для службы лошадей или фураж по цене ниже предполагаемой а разницу кладет в карман.