Гимназист. Проигравший

Глава 10 Семейные неурядицы. Печальный итог

День спустя. Дом Сурова-старшего

…Едва Сергей отворил дверь, как на него бросилось с лаем нечто…

Как помнил попаданец — точнее риципиент — это собака именовалась Кудель и причислялась Павлом Петровичем к породе пойнтеров. Псинка впрочем не стал кусаться и хватать за штаны а присела у ног, искательно взирая на гостя.

— Сережа — приветствую! — уже косолапил в переднюю хозяин. Усмирив собаку, Павел Петрович — почти трезвый — поздоровался с сыном и повел его к себе в комнату. Батя уже успел протрезветь, но похмелье все еще его не отпускало… Ходил, сгорбившись, растерянно бегал воспаленными глазами, избегая взглядов сына.

Комната, где он обитал и куда он привел Сергея, была загромождена всевозможным хламом. Рядом с дорогим, мягким, но уже изодранным креслом стоял неуклюжий, покосившийся облезлый табурет, стул без спинки, деревянная перекосившаяся кровать, заваленная грязными ситцевыми подушками, тряпками и разной мелочью, которой место менее всего на кровати; тут же помещался на блюде пирог, прикрытый газетной бумагой. Над постелью висело на стене ружье, а рядом с ним красовалось изображение упитанной голой женщины, вылезающей из ванны.

Перед одним окном стоял письменный стол, зеленый, выцветший, закапанный стеарином, покрытый чернильными пятнами; на столе была наворочена какая-то груда старых тетрадей, истрепанных книг и бумаг, стояла чернильница в виде мышонка, сидящего на шляпе, и валялось незамеченное прежде Сергею пресс-папье с изображением фривольной сцены.

Точнее — две девицы в костюмах Евы в «позе 69» «роскошно удовлетворяли друг друга» говоря по старинному. Даже странно — в это время?

Интересно — вдруг подумал попаданец — а чем батюшка на жизнь все — таки зарабатывает? Капитал у него водится с прежних времен как прикидывал вчера? Неужто всё-таки так много добыл?. Вроде краем уха слышал — помогает писать бумаги и прошения разному мелкому торговому люду и советы дает — подсказывая — к кому из чиновного сословия обратиться и сколько кому забашлять. Так сказать консалтингом промышляет. Но без подробностей… Гимназиста Сурова это не волновало — ибо тут привыкли что у взрослых своя жизнь и детям — хоть даже уже обрастающим усами гимназистам — до нее дела нет — и нос совать туда не след.

У другого окна помещался чайный стол, на котором стоял новенький серебряный самовар, новая чайная посуда и печенье разных сортов, наваленное в кучу.

(«Выпросить у батюшки что ли самовар да в ломбард сдать?»)

Все окно было заставлено бутылками разных крепких напитков, закусками на тарелках, в жестянках и просто в бумаге. У одной из стен стояла резная кушетка, когда-то бывшая изящной, а теперь продавленная и вылинявшая; на кушетке лежала гитара с розовым бантом — рядом со связкой воблы и подгнившим уже увядшим виноградом.

По стенам то и дело пробегали с озабоченным видом солидные рыжие тараканы или как в это время говорили — пруссаки, которые, вероятно чувствовали себя здесь полными хозяевами.

Сергею, бросилась в глаза не виданная им прежде хоть в этой хоть в той жизни картина хаотического, неряшливого изобилия, сразу внушившая глухое омерзение: пахнуло чем-то болезненным, жалким и тошнотворным. Но всего сильнее удивил его контраст между отцом и его бабой. Она сидела за самоваром и пила чай с видом воистину Госпожи, держа блюдце на растопыренной пятерне и поддерживая локоть другою рукой. В своей оранжевой кофте и малиновом шелковом платке она напоминала какого то огромного толстого пестрого попугая — преисполненного важности. Раскрасневшееся лицо светилось непреклонным самодовольством и спокойной уверенностью, а вся фигура дышала чем-то нахально- похабным. Рядом с ней сгорбленный, хоть и крупный оплывший Павел Петрович, в своем черном драповом истасканном халате, производил какое то как тут опять таки часто говорили мизерное впечатление. Особенно при взгляде на его модную размахайку и цилиндр, валявшиеся на сундуке. «Бич» — «бывший интеллигентный человек»-вспомнил он юмор из его девяностых. А в общем — так себе притончик…

При появлении Сергея женщина не торопясь встала из-за стола, медленно утерла рукавом толстые, грубо накрашенные губы и взяла самовар.

«Как можно вот это вот е… ть⁇» — пронеслось у него.

— Подогреть, что ли? — лениво сказала она и вышла, стуча башмаками, после чего в комнате стало как будто вдвое просторнее,

Павел Петрович смущенно суетился кругом стола, бормоча что-то и хватаясь дрожащими руками то за одну вещь, то за другую.

— Ну, вот и хорошо, и ладно… — твердил он растерянно. — Будем чай гонять… Побалагурим… Садись-ка — сыне!

Забыл ли он о давешней сцене в переулке или стыдился вспоминать о ней, — неизвестно; только он не обмолвился об этом ни одним словом, как будто ничего и не было.

— Михрютка, вылезай, — чего ты там притулился? — сказал он, смотря в угол.

Из угла — надо сказать введя попаданца в недоумение — вылез мальчик лет восьми, довольно миловидный, но донельзя грязный и обтрепанный.

— Вот, рекомендую, — сказал Павел Петрович сыну, — вчера подцепил этого субъекта на улице. По миру ходит, говорит: «Мамка бьет и пьет горькую». — А коли бьет, говорю, так ну ее к лешему: ползи ко мне! Вот и приполз… Теперь у меня пресмыкается. Как тебя звать-то?

— Ефимка, — ответил мальчик надтреснутым голосом.

— Ну, а у меня будешь Михрютка.

И Павел Петрович, довольный тем, что нашел тему для разговора, начал подробно рассказывать о мальчике.

— Буду так сказать воспитывать — добро творить! За три рубля метрику справлю будет тебе названный братец Михрютка Суров! Какой однако забавник! Жопку подолом подтирает! — Ну, садись, Михрютка, сейчас будем тебя чаем поить, — заключил он. — На вот пока апельсин — ешь… да нюхалку свою сначала утри.

Сказав это, он вышел из комнаты и пропадал где-то минут пять; потом` явился с самоваром — большим и медным с медалями.

— Ты не хочешь ли наливочки… сладенькой? — спросил он Сергея.

— Давайте! — бросил попаданец неожиданно для себя. Давайте, батюшка!

— Только не напейся вдрызг! — озаботился хозяин. Что ты, что ты! Боже тебя сохрани! И Павел Петрович начал мелко крестить его. Вот тебе мое отцовское завещание: бойся чарки! Это великий грех перед богом и людьми… И перед самим собой… Несть яда паче вина. Пить — значит жизнь загубить, — проговорил он, наливая рюмку.

— И немедленно выпил! — озвучил с ухмылкой попаданец мем из своего времени.

— Грешен и слаб, и бесами искушаем… — не стал возражать Павел Петрович. Да и… куды беречь ее — жизнь то? Кому она нужна?

— Прежде всего тебе самому, а потом и людям… — ответил фразой из прошлого- будущего Сергей — услышал как то на психологическом тренинге а вот пригодилось…

— Людям? — сказал Павел Петрович выпив залпом рюмку. — Наплевать мне на людей. Кстати — ты вольнодумством не увлекаешься? Ну этими — прокламациями, политикой⁇ Говорят — понизил он голос — неслыханное дело — царя убить хотят⁇

— Как декабристы что ли? — решил подыграть Сергей.

— И кроме них были — Освободителя то… — шмыгнул носом Павел Петрович. И еще два года назад… Вот уж вольнодумства не люблю! — заметил Павел Петрович, наливая по второй. Высшая власть это… она высшая и есть! Своей жизнью живи а этого не трожь! Остерегись, сыне! Я вот замечаю в тебе «дух праздности, уныния, и празднословия», а духа смиренномудрия и терпения в тебе не вижу. Это нехорошо, непохвально и неблагопотребно… Михрютка, хочешь наливки?

Он налил мальчику полрюмки, а себе и Сергею — по третьей.

— Я смраден и беспутен, — сказал он, ударив себя в грудь, — и потому говорю тебе: бойся Бога, сыне, — бойся Его на всякое время и на всякий час!

— Ха! — усмехнулся Сергей, чувствуя, как пропадают невидимые барьеры в душе. Не ты ли батюшка мне анекдоты скверные про монахов да веру рассказывал?

— Грешен! — вновь охотно согласился собеседник. Без греха и дети не родятся! И вообще — довольно… он запнулся — как шутили в мои семинарские годы «буемыслить и фуесловить». Да… Не будь безумцем — ибо безумец всяк суеслов и празднослов!

…Сергей пил рюмку за рюмкой, отмечая, что наливка слишком слаба — и ужраться как в гимназии накануне ему не грозит. А Павел Петрович уже соскочил на свой бурсацкий юмор.

— Есть дивная молитва, которую поют на вечерне:

«Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею жертва вечерняя».

И вот приметил как то мой знакомый дьякон как некая старушка, как зачинали петь эту молитву, заливалась горючими слезами и сокрушенно рыдала. Наконец, дьяк вопросил прихожанку — что мол вызывает у нее такие слезы?

— Да как же не рыдать-то, батюшка! — ответила она — Слова-то какие покаянные: «Я крокодила пред Тобою!!!»

«Надо же какая старая шутка!»

— А дьякон бабульку то не разбранил? — как бы между прочим осведомился он.

Павел Петрович хитро ухмыльнулся и перекрестился…

— Еще и прибавил: «Не только что крокодила, ещё и бегемота!».

Сергей невольно усмехнулся — какой однако и в самом деле бородатый анекдот!

— А что ты смеешься — сын мой⁈ — поднял брови Суров-старший. Сам Господь говорил Иову: «Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя…» Все мы перед Господом и крокодилы, и бегемоты, а то и похуже — те хоть звери неразумные — а в нас Он ум вложил — и различение зла и добра!

Павел Петрович вздыхая вышел. Сергей видел в неплотно притворенную дверь, как он вынул из шкафчика четвертушку водки и долго пил прямо из горлышка.

Из горла хлещет… папенька? А похоже не так долго ведь ему осталось до грязной подзаборной канавы!

Он вернулся с покрасневшим лицом и размахивая руками — как будто вел неслышный горячий диспут. Спина его распрямилась, глаза весело блестели, лицо стало добрее и оживленнее.

— Ну, ты, карапуз, пей чай, — сказал он, наливая мальчику чистую заварку, — а мы вот соорудим закусочку.

И он, окончательно оживившись, принялся хлопотать над тарелками.

` Эх, Катеринушку бы сюда! — говорил он задушевным тоном, — Снеси ей от меня апельсинчик.

Сергей чувствовал легкий шум в голове; ему делалось веселее. Все окружающее становилось для него как-то понятнее, ближе, безобиднее; и страшная толстуха — отцова б… — как именовал ее «внутренний голос» попаданца, и пирог, прикрытый газетой, и лохматый барбос, которого отец гладил под столом. Впрочем — наблюдая хлопоты Павла Петровича, многословно доказывавшего теперь, что изредка выпить — не грех, Сергей думал о том, что мать как бы там ни было справедлива к отцу.

«А вот с другой стороны — к примеру была бы у тебя жена — скажем купчиха — ну вроде этой Феклы — толстая и выпивающая — не бегал бы ты от нее к белошвейкам каким да горничным? Ну или к чистенькой жене или вдове какого-нибудь письмоводителя или акцизного? На женины же денежки!» — ехидно подсказал все тот же внутренний голос.

«…Впрочем, у меня, кажется, начинает в голове шуметь… Ну так что же? В этом, кажется, ничего страшного нет… Может быть, я путаюсь в мыслях? Надо будет следить за собой… Семью восемь сколько? — Сорок восемь? Нет — пятьдесят шесть. Ну, значит, все обстоит благополучно».

— Я не самохвал! — вещал отец. Но мне жаль твою мать — она не понимает, насколько отвергнутый ею супруг умнее и человечнее господина Скворцова. — Женщины вообще обращают внимание только на внешность и тому подобный вздор; поэтому все они чересчур мелочны, узки и нетерпимы… а вследствие этого и нестерпимы.

— Уж ты, брат, извини, — перебил сам себя Павел Петрович, — надо позвать Феклу Ивановну на помощь. Без бабы никакое хозяйство не клеится.

Вошла Фекла и заскрипела по комнате башмаками, расставляя закуски. Сергей невольно следил за ее плавными, самоуверенными движениями, видел перед собой ее лицо, покрытое веснушками — с грубыми деревенскими чертами — колода и есть колода…

«Вот же свиноматка!»

Хотя… сейчас вкусы то какие? Покажи местному мужику какую нибудь Настю Иевлеву с Юлей Перисильд — так чего доброго спросит добрый человек — а почто девчонок то голодом морили, господа хорошие?

— Вот, брат, тебе мой завет, — говорил Павел Петрович, словно уловив его мысли, — не женись на барышне, — они все чахлые и кислые. То ли дело Феклуша: молодец, крендель-баба! Все сделает, все устроит… Упадешь пьяный на улице — на руках домой принесет! Ха-ха-ха! Ей-богу!.. Кутнем с тобой, Сережка, — что киснуть-то? Все мы — люди, все — человеки, все во гресех родились и все должны приять смертный час… Так и на том свете скажу: «Родился мал, умер пьян, — ничего не помню!..» Трапеза готова? Ай да Феклушка… Ай да молодец! Га! И он дружески похлопал ее по спине. Сергей и это нашел забавным.

Фекла подсела к столу и начал опрокидывать рюмку за рюмкой; Сергей глядел на нее и вдруг захохотал. Решительно все заставляло его смеяться и «Михрютка», и Фекла, и Павел Петрович, который при каждой новой рюмке говорил новую прибаутку сдобрив ее иногда церковными словечками. Сергей чокался, выпивал, смеялся и думал, что вот так пить хмельное в компании может быть очень приятно. Да — он скоро привыкнет к этому миру — ему уже не сняться ни ноутбуки ни авто… Теперь ему казалось все неважным, — скорее забавным, чем мрачным: гимназия — мелочь, хорват — смешной чудак, Елена — уморительная дура, Белякова… черт с ней!..

Все в жизни легко, а главное, все — трын-трава… А отец пьяница но добрый: он вот приютил Михрютку… Спас может быть от голодной смерти на улице — как мрут несчитанные дети-бродяжки в России и не только…

«А главное: все мы — люди, все — человеки».

Вдруг он почувствовал, что всерьез пьянеет — и отодвинул рюмку.

— Эх ты, слюнтяй! — сказал презрительно отец и выпил его порцию.

Сергей сообразил, что Павел Петрович начинает приходить в состояние, которое сам Суров-старший называл «третьей редакцией». В первой — он смирен, сокрушен о грехах своих и склонен к морализаторству, во второй — весел, остроумен, живет минутой, смотрит на все крайне легко и не признает ничего, кроме наслаждения; что касается третьей, то она не обещает ничего хорошего для окружающих.

— Маменькин сынок! — заметил Павел Петрович, смотря в упор на сына помутившимся взглядом. — Брезгует нами! Все вы с вашей мамочкой — фрикасе и прокисе! Всех вас в один мешок да в воду!

Это замечание не понравилось Сергею. И он увидел все словно без очков: лицо Феклы оказалось слишком красным и грубым, да и сама баба страшной и развязной, глаза отца — шальными и мутными.

«Ну и козел же ты — папашка!!!» — мысленно резюмировал попаданец

— Вот мы с-ним сладенького выпьем, — сказала Фекла, наливая две рюмки.

Сергей оттолкнул и эту рюмку.

— Полно кочевряжиться-то! — заметила Фекла и визгливо запела песню.

— На вот, пей, щенок! — сказал Павел Петрович, придвигая рюмку «Михрютке». — Покажи ему, как добрые люди пьют.

Но «Михрютка» тоже не мог пить, мотая головой. Ручонки его дрожали, парнишку повело из стороны в сторону. Павел Петрович взбеленился.

— Пей, чертенок! — закричал он, топая ногами. — Тебе уважение делают… Пей! Пей пи… юк!

«Михрютка» заревел. Павел Петрович сшиб его подзатыльником с табурета и вышвырнул за дверь.

— «Ну и козел же ты! — зло повторил Сергей про себя, трезвея… Ребенок то чем виноват???»

Ему сделалось вдруг жутко противно. В сознании — тяжелая муть а в желудке — тяжесть. Чего доброго не блевануть тут… Он налил себе чашку заварки и выпил в несколько глотков. В голове как будто стало проясняться,

Между тем Павел Петрович все более распалялся и выкрикивал истошно подвизгивая:

— Я думал, он мой, а он маменькин сынок, юбочник! Ну, и пусть идет к… маменьке… Там от добродетели не продохнешь: благородство, тонкость в обращении, деликатес! Только «Руслан» больно дохлый, да зато «корректный» мальчик… «Люблю, говорит, его за то, что он вполне корректный…» Фешка, понимаешь, что такое «корректный»? Впрочем, что с тебя взять — у тебя волос долог, да ум короток… «У нашей Федосьи даже на носу волосья…» Ха-ха!

— Замолчи ты, никудышный! — отозвалась Фекла — видать и ее проняло, — мне эта твоя простокомидия давно надоела!

— Ты не понимаешь этого, потому что ты — полено стоевросовое… — заявил Суров-старший, заплетающимся языком. А Сергей понимает!.. «Корректный»! Да моя палка еще корректнее! — он двусмысленно загоготал. Так, что ли, Сергей Павлович? Что ты нос-то воротишь? Вы с маменькой тянетесь в аристократы? Таких, как ты, я называю: «штаны в обтяжку»… На отца фыркает… важная птица! Дрянь — больше ничего! Правда, Феклуша? Фе-Клуша! Хоть и Феклуша но не клуша. Она бы показала тебе, кисляю, как надо вести себя в компании!.. И матушку твою могла бы хе-хе поучить! Впрочем, нет, ну ее к свиньям! Под носом юлит, деньги выманивает, а за глаза ругает… Во все стороны податливая. За грош продаст, гуттаперчевая душонка! Выманила у меня серьги… Феклушка, целуй меня, тумба этакая! Эй ты, баба, раскуси живого таракана: «канарейку» дам. Ха-ха-ха!

И рухнул на диван захрапев…

Сергей пользуясь что всем не до него, покинул чужой и чуждый дом…

«Контакта нормального не установил и насчет денег хе-хе — юридического папашки тоже похоже все глухо как в танке!» — трезвея от уличного воздуха констатировал попаданец. Ну да будем искать варианты дальше…