Гимназист. Проигравший

Глава 13 День субботний

— Я его запорола ножом!

— Устя! — вскрикнул отец Феодор, — Господи помилуй!!

— Что-ж было делать, батюшка. Либо мне была погибель, либо приходилось убить, себя обороняя. Хотели бы вы, чтобы я загибла?

— Что-ж теперь будет с нами?

— Не знаю!.. Но одно знаю, что мы вместе будем; хоть и худо, да вместе, а не в разлуке.

— Тебя судить будут, в Сибирь угонят…

— Вы за мной пойдете, или бежим загодя…

— Куда же нам бежать, родная… Я еле дышу; уходи ты от суда московского, уходи одна…

Сергей отодвинул книгу… Это был вышедший этом году в Петербурге сборник — открытый на романе «Княжна-солдатка» неведомой ему Елены Томилиной — неведомой причем и Сергею и прежнему хозяину тела. Кто-то дал ему этот толстый том — но Сурову было не до него, а может просто закрутился в школьных заботах да учебе — на одну латынь сколько уходит сил… Но сегодня в эту субботу он решил дать мозгам отдых. Почитать местную беллетристику, вникнуть в культурные вопросы… Он тут ведь собрался жить — и чем больше он узнает о мире — тем органичнее впишется.

…К его собственному удивлению его отпустили из гимназии несмотря на опоздание и двойку — просто по принесенному дворником письму.

Он даже забеспокоился — не плюнули ли в его «обители наук» на него как на отпетого кандидата на вылет?

Но как бы ни было, уже до полудня он оказался дома. И решил попробовать осуществить некий план пришедший ему в голову в минувшие дни — благо сейчас у домашних хватает дел. Катя занимается, Елена как выразилась няня «усвистала» к подружкам а Лидия Северьянова опять погрузилась в дела благотворительности — обсуждая что то с товаркой из дамского комитета.

— Что же касается богадельни для Марии Сергеевны и приюта для Ирочки… — журча доносился ее голос из гостиной. Вы просили меня похлопотать Наталья Васильевна… Прошение подано, но… С этим вопросом дело обстоит еще хуже… Городская наша управа… Ей не до того. Она теперь деятельно занята устройством водопровода и сама ищет денег… Много хлопот и расходов… А богадельня и приют переполнены… В земской управе была… Там даже сокращают число богаделок из-за дороговизны содержания… Жалуются на безденежье… И тут и там показали целые вороха прошений, поданных прежде вашего… Конечно, надеяться можно… но… только надеяться.

Он вдруг ощутил что то похожее на вину перед Суровой. Не за то что попал в тело ее сына — тут от него ничего не зависело в конце концов… Но за то как высокомерно смотрел — к слову глазами предшественника на ее жизнь и дела… А ведь она искренне хочет помочь несчастным девушкам, осужденным и сиротам! Старается, тратит время… И если хоть наполовину или на треть выйдет устроить их жизнь — да хоть на одну десятую — то что бы не говорил папаша — дело того стоит!

На Сергея вдруг что называется нашло…

Он вспомнил прошлые годы — годы когда юный Серёжа Суров жил в мирной крепкой семье с любящим отцом и доброй хлопотливой матушкой — любившей детей.

Ходили в гости и в театры — даже ставили любительские спектакли в клубах сами. По праздникам приходили друзья, музицировали, играли в карты — не ради денег само собой — по копейке да «семишнику»… Обычно отчего то играли в винт — «с прикупкой», «с присыпкой», «с гвоздём», «с эфиопом», «с треугольником» и классический простой. А в тяжёлые зимние вечера родители читали детям толстые книги. Отец занимался с Серёжей и Леной греческим и историей, матушка — литературой и учила сестру музыке. Отец считался перспективным — его представили к «Владимиру» четвертой степени как раз накануне того как он сорвался во все тяжкие…

Все же любопытно — то ли вино и гулянки пустили жизнь Сурова старшего под откос — то ли он в хмельном и бабах искал забвения от пропащей, давшей трещину судьбы?

Но тут от вспомнил как в его время и в ИНтернете и по тэ-вэ множество людей обсуждали подобные вопросы и грустно пожал плечами…

— Сереженька! — голос тетушки вывел ее из раздумий. Иди обедать! Пора!

…Обед как обед — чинная трапеза в молчании. Поглощая пюре, попаданец не мог не признать что кушанья приготовлены были неплохо… Марта деловито подавала блюда — как и подобает вышколенной горничной (Он уже привык ее не замечать — тут не принято обращать на прислугу внимания).

Вошел Скворцов с турецкой папиросой в зубах, сел напротив Сергея. Лицо его, как всегда, было сухим и желчным, но в глазах чудилось какое — то новое выражение. Обыкновенно он скользил по Сергею небрежным и равнодушным взглядом; теперь же он всматривался внимательно в его лицо, как бы желая прочитать что-то в нем.

Может новая сущность в старом теле проявляется все-таки — неосознанно беспокоя окружающих?

— У нас обед точно поминки, — сказал Сергей, ощущая напряжение внутри

— С тобой желает говорить мать, — сухо и сурово изрек присяжный поверенный проигнорировав реплику, — и я попрошу тебя быть осторожнее в выражениях. Ее здоровье в последнее время стало очень незавидным: болит грудь, расшатаны нервы, бессонница. С твоей стороны было бы бессовестно раздражать ее. Пойди к ней как поешь.

…Сергей вздохнул, налил стакан красного вина, залпом выпил, потом начал лениво жевать салат.

Доев, встал и отправился к комнатам матери.

Войдя в просторную, полуосвещенную спальню, он увидал мать хозяина тела, лежащую на постели.

— Вы звали? — и добавил… Матушка…

Лидия Северьяновна кивнула ему, чтоб он сел возле нее,

— Отчего ты такой нехороший? — спросила она слабым голосом:

— Какой?

— У тебя ужасный вид! — сказала Лидия Северьяновна, поднимая голову с подушки и смотря на Сергея.

Тот машинально взглянул в зеркало: это лишний раз ему напомнило что угрюмое лицо и впалые, беспокойные глаза были не его, а чьи-то чужие, — и ему стало безотчетно жалко себя.

— Отчего ты такой? — спросила Лидия Северьяновна, дотрагиваясь'до его волос. Ты был хорошим добрым сыном. И вдруг… Ты как чужой! Может ты болен, да? Надо пригласить доктора?

— Нет, нет, я не болен! — заговорил Сергей с лихорадочной торопливостью.

«Чуют! Как есть чуют! В средние века чего доброго инквизицией и костром бы запахло!»

— Но мне тяжело жить… Эта гимназия — эта какая-то солдатчина — латынь и греческий — мертвые языки от которых тупеешь! — нашелся он, вспомнив страдания бывшего хозяина тела. Меня не любят за то, что я злюсь, а я злюсь за то, что меня не любят. Я мучаюсь в гимназии и учиться не могу… Я отупел, испортился и ничего хорошего для себя не вижу… — решил он добавить самоуничижения.

— Полно Серёженька, полно! — успокоила его Лидия Северьяновна. Закончишь курс — поступишь в университет — да хоть в институт — станешь учителем — в худшем случае… Но ты точно здоров? И словно преодолевая себя добавила

— Скажи, все-таки… Ты не заразился… нехорошей болезнью? У Марковых сын — юнкер застрелился от такого…

— Нет, матушка! Я телесно здоров… — решительно бросил попаданец. А грязными девицами брезгую!

(И ведь не соврал — а правду воистину говорить легко и приятно!)

Память Сурова подсказала что тот бы в подобном случае он бы сел к маман на постель, прильнул к ее руке и начал бы говорить всякие глупости: мол — как он мучился, злился, как испортился от гадких мыслей, как изнывал от одиночества, холода и неразрешимых вопросов но теперь все будет по другому и он постарается исправиться.

Но отыграть так он не мог — достоверно сыграть… Сергей чувствовал что рассыпься он в притворных словах любви доброты — сделал бы еще хуже.

— Это хорошо… Но… думаешь ли ты посетить сегодня отца? Мне кажется… Ты веришь отцу больше, чем мне? — сказала Лидия Северьяновна с гневной ноткой в голосе. — Господи, неужели отец передал тебе по наследству свою милую натуру?

— Он все-таки мой отец, — возразил глухо Сергей не зная — как вывернутся. Потому что сказать о планах на сегодня правду он уж точно не мог бы!

— Ты еще скажи он тебя любит! Любит! — воскликнула Лидия Северьяновна с злым смехом. — Знаю я его любовь! Да он с радостью променяет тебя на первого собутыльника! Детей легко обмануть: надо только потворствовать их прихотям, позволять им всякую распущенность. Так он и поступал с вами, чтобы вам веселее было с отцом, чем с матерью, которая болела за вас душой! Елена поняла это, а ты до сих пор не понимаешь. Он неспособен никого любить: он способен только тешить самого себя. А я… я прежде хотела всю жизнь отдать детям! Виновата ли я, что в борьбе с этим человеком душой надорвалась? В молодости я была живой, ласковой, а теперь стала брюзгой, негодной для жизни, и во мне, кажется, нет уж ничего, кроме желания, чтоб меня оставили в покое. Теперь недостает того, чтобы дети поставили мне в укор мою истерзанную душу!

Она упала головой на подушку, и долго не могла отдышаться. Сергей видел теперь перед собой больную, несчастную женщину, и сердце его заныло. Он ощущал холодный угрюмый дух, которым повеяло на него от её признаний. Он, сочувствовал ей — но все же никогда не мог вести себя с ней как с родным человеком. И вот теперь Сергей сидел, не зная, что сделать, что сказать

— Меня убивает мысль о вас, о детях, — почти простонала Лидия Северьяновна, — если не дай Бог умру я, вы попадете к отцу, а он погубит вас. Я за тебя боюсь, Сергей. Ты прежде как будто упрекал меня отцом, но ведь ты ничего, ничего не знаешь!

— Вы словно ненавидите его… — вдруг решился он. Надо в конце концов все прояснить насчет дел в семье куда попал

— Да, ненавижу и не хочу скрывать, этого! — истово вымолвила она.

— За что, за что же? — неподдельно изумился Сергей.

— Уж если ты сам заговорил об этом…

Лицо ее стало вдруг сухим и старым; в глазах засветилось холодное презрение.

— Этот человек отравил мне жизнь, да и не мне одной, — начала она тем металлическим тоном, который безотчетно пугал Сергея. — Ты бы должен был верить мне на слово… Но, видно, приходится объяснять тебе, чтоб уберечь тебя от заразы. Он всю жизнь только и делал, что осмеивал все, что чище, выше, благороднее… Он всегда был циником до мозга костей. Он старался замазать грязью все, что было для меня святого… Он делал… У меня язык не повернется рассказывать тебе эти грязные вещи.

…А впрочем… — она зло рассмеялась каркающим смешком… Мать хоть и не должна такого говорить сыну — но придется! Он был похотлив как жеребец… Как козел во время гона!

Она помолчала, нервно сжимая тонкими пальцами носовой платок; а потом продолжала звенящим голосом:

— Когда я пыталась бежать из супружеской спальни он удерживал меня и принуждал! Поклянись, сын, что женившись ты не будешь принуждать свою жену к соитию если она не захочет! — почти выкрикнула она.

— Все лучшие годы жизни я убила на борьбу с этим человеком — и все из-за того только, чтоб отстоять для себя хоть простую порядочность и привить ее детям. Он, не стесняясь, водил к себе пьяниц, кутил… И все это что — должны были видеть вы — дети⁈.. Грязные сцены, попойки, беспутные люди… Девки на каких временами пробы негде ставить!

Разве можно было не ожесточиться? Есть вещи, которых нельзя простить; есть люди, к которым можно питать только отвращение. С грязью я никогда не примирюсь и никому не прощу ее… Если я замечу в тебе грязь, я возненавижу тебя. Слышишь, Сергей? Ты умрешь для меня тогда… Теперь понимаешь, почему я тебя предостерегаю против отца? Я не могу подумать без ужаса, что тебя тянет к нему.

Она смотрела на сына в упор сухими, горящими глазами.

Сергей молчал, чувствуя, как у него сжимается сердце, холодеют руки и из глубины души встает что-то упрямое, мрачное. В ее голосе, в ее речах слышалась воистину инфернальная вражда и ожесточение.

— Дай мне слово, успокой меня! — Прошу тебя, Серёжа — серьезно прошу! Ты еще молод, ты не знаешь… Он научит тебя пить, он развратит тебя. Откажись _ от него раз навсегда, забудь о нем. Ты будешь моим, а он пусть умрет для тебя… Так нужно, говорю тебе! Иначе… — она патетически всхлипнула — ты убьешь меня. Поверь мне хоть раз в жизни на слово! Дай мне слово, что ты не пойдешь к нему — ни теперь, ни в будущем… никогда!

— Как же я могу обещать это? — пробормотал в полной растерянности Сергей. — Он по закону мне отец — меня через суд потребовать может!

— Опомнись, Сергей, не говори таких ужасов!

Она разрыдалась…

В спальню вбежал озабоченный Скворцов со стаканом воды и каплями.

Сергей, воспользовавшись тем что народу не до него — нырнул в комнату и переоделся в партикулярное, небрежно бросив форму на стул, не забыв прихватить портмоне. Затем вышел в переднюю, накинул шинель…

Предстояло важное дело — сейчас было суждено проверить свой первый практический замысел.

…Как большинство провинциальных русских городов, при более близком знакомстве Самара не слишком и блистала. Губернаторский дом, гостиный двор, духовная консистория…

Немалая часть купечества и мещанства кое-как кормилось около чиновничьего клоповника. Но конечно большинство торгового люда сидели на скупке хлеба у помещиков да мужиков — тем не всегда хватало зерна досыта — но казна требовала подать — древнюю подушную подать — в серебре. Тут то ловкие приказчики и норовили обжулить неграмотных бородачей. Тут на пятачок, там на полушку — вот и солидный дом в губернии и выезд с кровными конями…

Были конечно три гимназии, театр и бесконечный ряд магазинов и лавок, перемежаемых кабаками. Купеческие хоромины жались, главным образом, около Длинного рынка. Заводы были все больше по ту сторону речки Самарки — в Засамарской слободке. Но ему туда не надо!

Он шел, сверяясь с начерченным от руки планом.

В Самаре почти не сохранилось старых построек — разве что несколько старинных палат — семнадцатого еще века — останки самарского Кремля… По большей части дома — особенно богатые — и полувека не имеют — все более менее чистенько и пристойно. Правда, к городу примыкала еще Солдатская слободка, залегшая за старой Московской заставой. Место не то чтобы воровское и бандитское но злачное — где гнездилась дешевая продажная любовь……Так или иначе — город ожил после зимы и народ вполне радовался весне — даже те кто в этот день работает — вон как те землекопы или грузящие доски на повозку мужики… А вот толпа заляпанных известкой каменщиков тащится куда то с предметами своего ремесла — отвесами и мастерками. Не про них библейская заповедь: «Помни день субботний!»

Майское солнце ласково грело, и город явно оживал после зимы.

Вот стайка девушек в ярких платьях — кажется горничные или продавщицы.

А вот детишки лет по семь восемь в небогатой но опрятной одежде — вперемешку девчонки и мальчишки играют в какую то игру и водят хоровод — в центре которого девочка в красном желтом и с толстыми косичками напевает показавшуюся попаданцу очень милой песенку:

Кися котику писала

Телеграмму посылала:

Котик милый — приходи!

И на Кисю посмотри,

Ты же Кисю давно знаешь

Просит Кися подойти…

Его путь привел его к торжищу, раскинувшемуся неподалеку от величественного Иверского монастыря. Воздух здесь был наполнен гомоном торговцев, расхваливающих свой товар: звонкие голоса зазывал, перекликающихся друг с другом, запах свежей рыбы, аромат рогожи и липы: дедок в армяке и войлочной старообразной шапке привез целый воз лаптей всех видов и размеров. Товар покупали…

Глаза Сергея скользили по пестрым рядам, но его целью был не рынок где со всех концов раздавались крики на разные голоса:

— Селёдки голландские, селёдки отменные!

— Ситцу, коленкору!

— Полусапожки, туфли!

— Караси, ерши, сиги, лососина, форель…

— Снетка! Берите снетка, господа хорошие!

— Зелени, зелени! Зелени кому угодно? Зелени из парников!

— Морожено!

— Яблочков не пожелаете-с?

— Вот спички добрые! Нашей самарской выделки!

…А в целом — город как город и провинция как провинция! Бедно конечно и скромно… Ну так всякий декаданс начнется лет через двадцать — как подсказывала средне выученная история. И в России и в Европе. Как раз незадолго перед адом Вердена, Перемышля и голодных «брюквенных зим». Кинематограф, небоскребы — «тучерезы» автомобили и «дамские оркестры» — этакие передвижные бордели с голыми арфистками. И одновременно — зловещие стихи «серебряного века» о грядущих катаклизмах, наркомания — вот тут то кокаин в свободной продаже и пригодится! Ну и прочие издержки прогресса. Это если подумать — от хорошей жизни: еда какая-никакая, тепло, одежда есть; саблезубые тигры голову не откусывают; всякие половцы и печенеги не грозят уволочь на аркане… И людишки что называется нутром начинают испытывать тревогу, что скоро грянет возмездие за незаслуженный комфорт. Лечится полезной работой руками. Ну, раньше ещё пороли, но теперь — не модно…

Вот он, следуя указаниям на своем плане, свернул с торговой площади. Узкая улочка, ведущая в сторону от основного потока людей, казалась тише и спокойнее. Здесь доносился лишь приглушенный шум города доносился издалека. Сергей ускорил шаг, ощущая некоторое сжатие в подвздошье. Сергей знал, что цель его близка… Мысленно он еще раз повторил то что собирался сказать… И вздохнул, прогоняя странную робость.