Гимназист. Проигравший

Глава 23 …Крах!

…Закурив, Сергей отошел от лестницы в коридор, тускло освещенный на одном конце лампой, и оглянулся. Это было то самое место где ныне пребывающий в нетях Суров ожидал конца — думая свершить самоубийство. Кругом было мрачно, пусто, голо. Ему чудилось, что окружающая темная пустота исподволь заползает внутрь его: эти неприветливые казенные стены, пустые, тоскливые классы, просвечивающие закатом сквозь стеклянные двери — все как будто проникает в самую глубину его души — чужой тут в этом мире керосиновых ламп и дворянских титулов… А разве была легка и проста его жизнь — российского провинциала тяжких девяностых… Да даже в почти сытых нулевых? Смутно промелькнуло в сознании, что вся его жизнь — и тут и там — одинаковая: холодная, тоскливая, неуютная где на пригоршню радости — пуд тоски… И где даже удача скрашена печалью.

Вот он овладел юной прекрасной женщиной — на его месте Суров был бы безумно счастлив. А он… Для него это лишь одна из немалого числа дам которых он знал… Да еще и стерва — вот сейчас может ублажает Алдонина — этого неплохого, но наивного в чем-то интеллигента…

И вдруг странная отдающая абсурдом мысль — может быть именно вчера он зачал предка самого себя — предка Самохиных — сына или дочь выросших в семье Алдонина и Вали и через поколения пронесших зерно жизни — в далекий двадцать первый век где потомку — то есть ему — суждено было выпить восточное снадобье что отправит его в этот век — замыкая петлю времени…

Ладно — что случилось то случилось и Валя скорее всего так и останется для него мадмуазель Беляковой — а потом — и мадам Алдониной.

А вот насчет экспедиции на Клондайк все же надо подумать…

Конечно гимназиста никто не станет слушать — но если… — мноогопытная улыбка организатора фейков и вбросов возникла на его губах… Если скажем он найдет письмо какого нибудь допустим дальнего родственника или друга семьи — бывшего служащего Российско-Американской компании — давно умершего. И в нем то и будет карта и рассказ о золоте… Поймаются ли на такую удочку самарские купчины? А черт их знает! Но вполне могут — хотя это надо продумать… Поискать скажем каких то бывших «компанейских» служителей — или лучше родню уже умерших. Прикинуться что хочет написать очерки и даже книгу про русских на Аляске — узнать имена и обстоятельства; почитать книги какие сейчас есть на эту тему — и соорудить убедительную легенду. Может например поговорить с отцом — вдруг у него найдутся подходящие знакомые… Это не проект совершенствования образования для низших классов или земской медицины — чиновники учуяв запах золотишка могут вполне заинтересоваться…

Вот и сигарету дожег почти до конца…

Внезапно невдалеке послышался топот и возня, и короткий жалобный вскрик тут же оборвавшийся. Повернувшись, Сергей увидел как Стаменов поймал в рекреации хорошенького Князева и похабно тискал его, зажимая рот. Что уж делал мальчишка-пансионер тут — непонятно. Зато намерения Стаменова были очевидны…

Князев рвался, всхлипывал. Вот рука толстяка нырнула в брюки мальчику, а на лице отобразилась скотская похоть…

Сергей с омерзением смотрел на эту сцену и судорожно сжал зубы вмиг забыв о золотых россыпях и заокеанских вояжах. И вскипела ярая жажда раздавить ублюдка

— Отпусти его! — рявкнул он выходя из-за колоны — как орал когда-то на гопоту в школьном дворе

— А ты кто такой? — развернулся к нему Стаменов — он совсем не растерялся и не испугался.

— Пусти мальчишку — пидор гнойный!!! — заорал Сергей в накатившем бешенстве не помня себя…

Вряд ли Стаменов понял брань из будущего, но наверное по смыслу догадался что это что-то не очень лестное — и отпустив Князева — тот сразу убежал — двинулся на Сергея, сжимая кулаки…

Мельком Сергей вспомнил свое недолгое занятие боевыми искусствами и усмехнулся. Сейчас этот развратный извращенец стоял в самой простой фронтальной высокой стойке. И не особо большой его опыт говорил как беспомощен в ней человек, по сути беззащитен перед любым более менее умелым бойцом. Вот он поднял кулаки и шагнул к попаданцу…

Изо всех сил Сергей ударил паршивца носком штиблета в пах, а потом наотмашь двинул коленом в лицо согнувшегося подражателя греческим нравам.

А затем повинуясь неистовому порыву вцепился в рукав и приемом из дзю-до швырнул Стаменова на стенку так что башка встретилась с ней с каменным стуком… Бесчувственный Стаменов сполз на пол, оставляя кровавый след на побелке…

Три дня спустя.

За массивным дубовым столом, под тускловатым светом керосиновой лампы, собрались почти все преподаватели. Воздух был словно наэлектризован, и каждый чувствовал тяжесть предстоящего обсуждения.

— Господа, как вы знаете — мы собрались сегодня, чтобы вынести решение по поводу прискорбного инцидента, произошедшего между нашими гимназистами… Ну что ж — не буду долго говорить… — Локомотов обвел собравшихся набычившимся взором. Суть дела известна всем — и не вижу причин еще раз вспоминать в подробностях данную, отдающую глубокой непристойностью историю.

Важен итог — один из наших учеников в больнице с переломом и тяжелым сотрясением мозга другой — другой… Дома и пока на свободе. Если вдруг семья Стаменова решит дать делу законный ход — я даже не знаю чем все кончится.

— Надо было давно исключить этого Сурова! — бросил Барбович. Мы бы избегли всех этих неурядиц!

— Да — Суров… Это просто наказание нам вышло! — печально вздохнул Бочкин. Но с другой стороны — кто мог ждать подобного⁈ По моим предметам он был неплох. Он даже толково понял об электричестве — кажется один во всем классе…

— Ну — у нас не реальное училище! — буркнул Локомотов.

— Я, с своей стороны, могу сказать сказать о Сурове, что он всегда был у меня одним из лучших учеников, — заявил Кратов, — он выдавался из всех гладким слогом, живостью изложения и грамматической корректностью. Только в последнее время у него стали попадаться грубые орфографические ошибки, объясняемые или небрежностью, или недостатком внимания. И стиль переменился — не то чтобы стал совсем плох — но несколько — эээ — нелеп. Чую дурное влияние современной литературы! Возможно она повлияла не только лексически, но и так сказать — нравственно?

— Нам нужна не живость изложения, а мм… добропорядочное направление, — отреагировал директор. — Вообще нам живость не нужна… да, не нужна. Не такое теперь время. Сами видите до чего живость довела!

— Я отин рас видел как герр Сурофф занимался какой-то китайской борьпой в нашем гимнастическом сале! — проворчал сидевший как надутый сыч Штопс. Мошет быть дикарские занятия привели еко к дикарским нрафам? Как фот в Индии и Японии иные европейцы начинают курить опий и таже жениться по языческим обрятам на тусемках!

— Я знаю Сурова за серьезного и способного юношу, — торопливо вмешался Юрасов. — Я был его классным наставником, пригляделся к нему и могу сказать многое в его защиту…

— Здесь не суд присяжных, и вы не адвокат, а преподаватель, — строго заметил директор.

— Где есть прокуроры, — возразил Юрасов, бросив взгляд на Барбовича, — там должны быть и адвокаты. Все знают, что прежде Суров был отличным учеником. Я могу засвидетельствовать, что он занимался у меня историей с горячим увлечением.

— Ну, горячего увлечения нам не нужно… да, не нужно, сказал директор. — Мы знаем, куда приводит горячее увлечение…

— Он плёхо пишеть, — заметил вмешавшийся Боджич. — Ливия не читаеть… Тацита тоже не изучаль! Он ничего не знаеть… Воть…

— В нем не было смирения и добротолюбия никогда! — буркнул законоучитель. Воистину — сын века сего! Да, я не замечал в нем христианского смирения, — добавил отец Алексей с суровой миной. Отец его семинарист-расстрига — а эти люди обычно не тверды в вере! Недавно он высказал почти еретические мысли!

— Значит, он — негодная трава, — поддержал Барбович, захватывая у батюшки из табакерки щепотку. — Ее надо вырвать с корнем… да, с корнем.

— Ну положим — до ересей здесь далеко… — нахмурился Локомотов — не преувеличивайте! И всякий бы понял — заступается директор не за ученика, а за гимназию — да и за себя. Еретик в выпускном классе — это скандал — как будто злосчастной драки мало! А с кого спрос?

— Преступный склад ума и дикость, — снова добавил Волынский.

— Мы снизошли к его болезни — не желая портить репутацию нашей гимназии — но всему же есть границы! — важно изрек Барбович.

— Господа, да ведь ему восемнадцать лет! — воскликнул Юрасов. — Вы знаете, что это — самый больной, самый критический возраст: тут и острое юношеское самолюбие, и неуравновешенность, и склонность ко всяким увлечениям… Тут имеют место разные крайности, разные неврозы… Тут начинает складываться мировоззрение, — и, право, господа, очень важно, при каких условиях оно складывается.

— Нам некогда исследовать причины ученического непокорства! — отрезал директор. — Я не потерплю распущенности… да, не потерплю! Для смутьянов нужна палка… да, палка! — сердито прибавил он.

— Палька… да, палька, — подтвердил Боджич. — Римляне воспитывали своих детей розьгой…

— На палке и кнуте вы далеко не уедете, — перебил его Юрасов. — Ведь мы имеем дело с детьми, а не зверьми, которых нужно укрощать. Неужели мы равнодушно выбросим за борт жизни юное даровитое существо только потому, что оно временно потеряло почву под ногами?

— Вы хотите прочитать нам лекцию по психологии или морали? — спросил с иронией директор. Никаким даровитым существам однако, законами Российской Империи не дозволяется бить и калечить ближнего!

— Нет — но следует иметь ввиду все моменты и поведение ммм — жертвы…

— То есть вы просите поблажку для вашего любимчика? — вдруг набычился Волынский. Не слишком ли много поблажек ему уже давали — и что вышло?

— Я ему воть даваль побляжку, — закивал Боджич, — а онь… воть… даже о Горациях и Куриациях не знаеть… Что ж это такое⁈

— Вовсе нет, — словно испугался Юрасов. Я просто говорю о Сурове как о нашем подопечном за корого мы несем ответственность — прежде всего моральную! Прежде чем ставить на нём крест, надо принять во внимание все обстоятельства дела…

— Может быть просто обставить дело как новый психический припадок? — вдруг предложил Козлов. Увидел эээ возмутительную сцену и пришел в неистовство… Может быть даже сказать его родителям чтобы положили сына эээ в больницу на какое-то время?

— Нет — это увы не выход… — важно продолжил Локомотов. Я переговорил об этом вчера с Бурачеком — он как раз приходил осматривать приготовительный класс.

Он отверг эту мысль и высказался в том ключе что прежде всего медицина — в его лице и лице господина Ланского… Который к сожалению здесь не присутствует! — зачем-то добавил он. Так вот, медицинская экспертиза уже совсем недавно признала Сурова здоровым… А врачи — это знаете ли такой народ… Они держаться за свою науку. И медикусов можно понять, — с легкой иронией добавил директор. Если сегодня доктора будут говорить сегодня одно, а завтра другое — кто будем им доверять и вообще на кой-черт им платить деньги? Раз уж есть подписанное двумя эскулапами заключение о здоровье — то будет весьма трудно доказать что гимназист Суров — сумасшедший! — произнес он зловещее слово.

— А… просто замять эту историю не выйдет? — спросил Кратов…

— Увы… — Локомотов вздохнул. Тем более дело это как ни крути щепетильное. Содомические забавы положим в Петербурге да и в Первопрестольной особо и не дивят, в Москве даже и высшее начальство, — он оборвал фразу — но по ухмылкам пробежавшим по лицам менторов было ясно что все поняли о чем речь: кто такой Великий Князь Сергей Александрович образованные да и не только люди знали — несмотря ни на какую цензуру.

— Но у нас — вздохнул «Паровоз» — нравы патриархальные — и может проистечь немалый скандал. Если случай получит широкую огласку — то может оказаться… эээ да может повернуться в общественном мнении — что мы как наставники попустительствовали этим… нечестивым затеям. Да и вообще для репутации нашей гимназии не лучшее известие… К тому же родители Князева уже хотят перевести сына в Первую гимназию и не стесняются в обществе в подробностях. Так что бросить это вот так без последствий мы не можем! Как ни крути — господин Стаменов в больнице… Отец его — помощник городского податного инспектора…

Он обвел молчаливое собрание подчиненных важным взором.

— Нужно найти способ спустить дело на тормозах. — Полагаю надо поступить так… — продолжил Анемподист Иванович. Сурова мы выпустим и дадим ему аттестат — как больному — экстерном — такое допускается правилами — на усмотрение педагогического совета — то есть нас с вами. Стаменову — тоже… Обоим — по состоянию здоровья — Стаменову по физическим травмам. Сурову же… ну если скажем найдет у него какой-то общий недуг вроде подозрения на чахотку… По этому поводу и наш гимназический медик Евграф Алексеевич и земские врачи вряд ли будут протестовать. Это будет наилучшее — просто зачтем по аттестату средний балл — и тому и другому! Это вполне в нашей власти и полномочиях! И дальнейшая участь Сурова будет уже не на нашей ответственности и совести.

— Дело значит на тормозах… — печально вздохнул Юрасов.

— Если угодно — и это будет наилучшим выходом! Возможно, — взор Паровоза уперся в Юрасова — сей ученик и в самом деле наделен многими достоинствами и и лишь неудачное… да — крайне неудачное стечение обстоятельств повлекло… все происшедшее.

Короткий стук в дверь — и появился письмоводитель с каким-то вскрытым концертом.

— Осмелюсь доложить Анемподист Иванович — это вам, по поводу…

Локомотов выдернул конверт из длани чиновничка, и принялся читать содержимое. И по мере чтения взор его и весь облик наливался злой мрачной досадой.

Собравшиеся казалось затаили дыхание ожидая слов директора.

— Господин Стаменов-старший… — тяжело вздохнул Анемподист Иванович — требует покарать виновника… Впрочем — зачитайте — сунул статский советник бумагу в руки слегка оторопевшему Барбовичу и проницательный взор увидел бы на одутловатом высокомерном лице директора тщательно маскируемую смесь сожаления и брезгливого раздражения…

Барбович со вздохом начал чтение:

'Милостивый государь!

Я как отец жестоко пострадавшего сына требую чтобы по справедливости пострадал и его обидчик! Жизнь Пети могла быть подвергнута опасности — так полагают врачи. Недопустимо чтобы такое осталось без последствий! Обстоятельства дела таковы что не допускают судебную жалобу ибо широкая огласка заденет репутацию нашего семейства и мою личную… Но виновный в подобном варварстве должен претерпеть лишения и наказания.

Оттого я настаиваю на немедленном исключении г-на Сурова из гимназии…

— Из гимназии — зачем-то повторил инспектор… короткая пауза и грозная фраза.

— С «волчьим билетом».

В противном случае я буду вынужден прибегнуть к личной жалобе на имя губернатора.

Искренно уважающий Вас Петр Маркович Стаменов

— Да… А Петр Маркович с губернатором в вист играет — бросил вдруг Козлов.

Скептическое молчание стало ему ответом.

Собравшиеся — даже презрительно-суровый Барбович и хладнокровный Штопс переваривали информацию в тишине — казавшейся оглушительной.

«Волчий билет» — это был приговор — по сути гражданская казнь… Для гимназиста, чья жизнь только начиналась, это означало конец мечтам, конец будущему. Клеймо, которое навсегда остается на репутации, закрывая почти все дороги. Бывало юнцы накладывали на себя руки — получив невзрачную казенную бумажку… Что ждет получившего его? Беготня по урокам у бедных мещан за медные копейки? Служба писарем в уезде если повезет? Переписывание прошений и писем в кабаках за гроши? Воинская повинность и солдатчина — ибо нет оснований для освобождения от службы — не студент! И как итог- нищета и ночлежный дом?

Наконец Анемподист Иванович развел руками, признавая поражение.

— Как видим — наша попытка не удалась и нам — для блага нашего заведения… и нашего общего блага — придется уступить мнению отца господина Стаменова. Я распоряжусь о подготовке соответствующего документа в нашей канцелярии… Да-с.

Снова повисло молчание.

— На этом господа полагаю закончить и вернуться к нашим обязанностям… — резюмировал Локомотов, тяжело поднимаясь…

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ.