Гимназист. Проигравший

Глава 3 Вечер

Вечер подступил как-то незаметно.

Пансионеры занимались приготовлением уроков. В двух больших рекреационных залах воцарилась тишина; слышался только скрип перьев да шелест переворачиваемых страниц — да еще иногда тихий шепот. Барбович дежурил в зале младших, Быков — у старших.

Перед попаданцем лежал латинский синтаксис, на котором он никак не мог сосредоточиться. Попробовал заняться греческим — и вновь лишний раз обнаружил что греческий — какой учил в своем турбизнесе сильно отличается от гимназического. А еще он думал, что его в субботу не пустят домой.

И почему это его нисколько не огорчало? Да и что там его ждет? Сестрица вызывающая похабные мысли? Истеричная мать тела? Мадемуазель Белякова которую хочется трахнуть — именно трахнуть? (Не соблазнить как Елену, а именно так — повалить на диван, разорвать на ней одежду и поиметь!) Он ведь собирался отыгрывать хорошего сына и примерного члена семьи, но видимо это не дано. Да — не дано ему актерства…

«Ну что ж, я сам по себе, а они тоже сами по себе».

Потом подумал о литературных вечерах… Тому Сурову было бы их жаль, а ему — не особо… Вот латынь надо зубрить, а то Боджич съест.

Подошел с таинственным видом Быков и, желая похвалиться своей осведомленностью перед гимназёрами, открыл им тайну.

— Я коспота, сам слышаль от инспектола… О фаших вечегах сообщила господину дигектогу мать господина Бегезина. Стагушка испугалась за сына, всю ночь не спала, слыша какой-то шум, а утром плиехала к коспотину Локомотову и заклинала его запгетить тимназистам собигаться у ее сына, котогый и сам этим тяготится, но не гешается отказать товагищам.

— Она и пг'огламму васу пг'ивезла, — я сам видел. Только вы, господа, гади Бога — дег'жите это в секгете. Я гасказал вам на свой стгах и гиск!

«Литераторов» включая и Сергея поразило это известие:

— Неужели эта любезная старушка могла так предать нас? — воскликнул Любин. Неужели у нее хватило духу сказать, что мы насильно набиваемся к ее сыну? Свинство, свинство!

— Господа, руки не подавать Осинину! — твердил Кузнецов, пылая негодованием.

— Что за чушь! — возразил Сергей — Чем виноват Осинин? Он'тут. ни ухом, ни рылом! Тут он вспомнил что говорить в это время положено чуть иначе — «ни ухом ни духом». Но народ не обратил внимания — все были слишком возбуждены

— Завтра суд устроим над Осининым! — неистовствовал Кузнецов.

— Да что мы, присяжные, что ли? — рассердился Любин. — Спросим его просто, что он знает об этом!

— Да его ж в гимназии пока нет!

— Содрать с Осинина за это бутылку хорошего коньяку, — посоветовал Куркин.

— Тисе, коспода, гади Бога, тисе! — упрашивал Быков, уже раскаиваясь в том, что открыл тайну..

В коридоре послышались тяжелые шаги: это директор совершал свой вечерний обход, или, как говорили гимназисты, — «Паровоз маневрировал». Быков, оробев, зайцем затрусил к своему месту. По залам, как тревожный порыв ветра, пробежал шепот и шелест. Абрикосов, который, заткнувши уши и зубрил с таким видом, точно произносил заклинания, почуял тревогу и весь замер, — только толстые губы его беззвучно шептали что-то; Тузиков, игравший с Кузнецовым в шахматы, поспешно сунул доску под стол. А Любин прикрыл рукавом рукописный подстрочник, по которому переводил Тацита — шпаргалку он купил у кого-то из старшеклассников еще в прошлом году.

В дверях показалась массивная фигура директора. Локомотов плавно проследовал по залам, потом промычал что-то и подошел к восьмиклассникам.

— Мммм… э… разве вы не могли устроить ваши вечера здесь, в гимназии, а? — вдруг беззлобно спросил он.

Гимназисты, огорошенные, встали.

— Сделайте одолжение, читайте, декламируйте… хоть Камаринскую пляшите («И это знает!»), — продолжал он. — Я вам и самовар дам… да, самовар… Табаку и водки конечно не дам, — уж не взыщите… А ты, Суров, все-таки без отпуска останешься… Да, останешься. — И, замычав что-то себе под нос — это называлось у школяров — «дать гудок» — отбыл из залы как кардинал из собора. Гимназисты были изумлены и озадачены этим неожиданным предложением.

Любин первый отверг его:

— Устроить здесь вечера? Да еще «Паровоз» припрется к нам?.. Благодарю покорно!

— Придется изображать соловья в когтях у кошки, — заметил Кузнецов. — Очень! Приятно! Это!

— Застенок — всегда застенок! — философски отметил Туранов

— Что такое вам говорил директор? — спросил Барбович, незаметно подкрадываясь к подопечным на своих пробковых подметках.

— Анемподист Иванович сказал что мы сможем устраивать литературные вечера в стенах гимназии, — сухо и неохотно бросил Любин. Барбович, поняв что директор смилостивился над «литераторами» что называется «включил заднюю»

— Однако же — положительно — его превосходительство строг, но справедлив! — позволил он себе подшутить. Вы прощены господа — тем более раз высшее начальство не имеет к вам претензий — тем более и я не имею, — он натужно рассмеялся.

Сперва помучившись с латынью, Сергей решил отдохнуть и достав солидный том в оберточной бумаге, начал приобщаться к классике. Он принялся читал под аккомпанемент глухого шума, производимого без малого сотней голосов пансионеров. Чтение было для того Сурова средством забыться и не замечать окружающего. А сейчас… сейчас попаданец осваивал как бы сказали в его время культурный контекст эпохи… На удивление русская — и переводная — классика не сразу, но увлекала его. Конечно местами тяжелый стиль и другой язык… Но все же было в ней и в самом деле что-то что-то ее выгодно отличавшее от знакомых ему бесконечных детективов про бандитов и ментов, корявых ЛитРПГ или девчачьих романов про страсть властного босса и гламурной кисо…

И он читал запоем до тех пор, пока не зарябит в глазах. Сохранившийся у Спасского со времен театрального кружка шекспировский «Макбет» его удивил — просто фэнтези какое-то! Три ведьмы, «пузыри земли»… Он жадно глотал его и временами приходил в восторг.

А сейчас он дочитывал «Блеск и нищета куртизанок» Бальзака.

Как подсказали ему детские дошкольные воспоминания — еще по по советскому телевидению показывали этот французский сериал и его всегда смущало название. Он само собой не знал слова «куртизанка» и его смысла.

И как это — блестеть и нищенствовать одновременно??? Ничего не приходило на ум…

Сериал он не помнил — родители выгоняли из комнаты — разве что на его детский вкус актеры были страшненькие.

Бальзака он прежде не читал — как и целую кучу отечественных и зарубежных классиков — даже десятитомник Пушкина — синий и академический он прочел дай Бог тома два — Онегин в школе стихи «Капитанская дочка» — потом еще в школьные годы Ларисы попался юмор на родительских чатах что Пугачев был гей и добрый человек. А — к слову о геях — еще в своей школе — уже в глубокую перестройку увидев в библиотеке том бальзаковского опять же «Гобсека» мельком подумал что рифмуется с «гомосек».

И вот он читает классиков…

А ведь отменный сюжет! Он и его — искушенного читателя и самого писавшего не мог не цеплять. Что же он творит со здешними читателями — и особенно с целомудренными барышнями — страшно представить.

…Провинциал Люсьен дю Рюбампре, красавчик в духе Леонардо ди Каприо, приезжает в Париж покорить его свет и сделать карьеру. Но на самом деле им руководит «серый кардинал» — аббат Карлос Эррера, то ли его внебрачный отец, то ли его хм муж. (Все целомудренно и с намеками) Но на самом деле аббат не аббат, а беглый каторжник Вотрен, убийца и мошенник. Да — беглый каторжник по прозвищу «Обмани Смерть», выдающий себя за испанца и так сказать работника церкви. Да не просто каторжник, а пахан — главарь мафии именующей себя «Великие Фанандели».

«Все воры, каторжники, заключённые — фанандели. А великие фанандели — цвет Высокой Хевры(хм), — были кассационным судом, академией, палатой пэров этого народа. Все великие фанандели имели своё личное состояние, общие капиталы, и быт у них совсем особый. Вотрен был казначеем и „Десяти Тысяч“, и „Великих Фананделей“. („Держатель 'общака“ как бы сказали в моем времени!»)

'По признанию сведущих авторитетов, каторга всегда имела капиталы. Эта странность понятна. Украденное никогда не находится вновь за исключением особых случаев. Осуждённые, не будучи в состоянии ничего унести с собой на каторгу, принуждены прибегать к доверию и дееспособности другого, отдавая свои сбережения, как в обществе вверяют их банкирскому дому…

— Черт — хмыкнул Сергей — и даже слово «авторитет» в уголовном смысле уже употреблялось!

Суть сюжета — лже-аббат пытается достать для своего любимца (во всех смыслах) не много ни мало — миллион золотом, чтобы подвинуть его наверх — в самое высшее общество — и для этого использует куртизанку Эстер. Она соблазняет богатого банкира Нусингена. Кстати попутно выясняется что за «Десяти Тысяч» — это корпорация солидных воров которые не брались за дело если оно не приносило более десяти тысяч франков

Причем описанные в подробностях манипуляции парижских мошенников и элитных проституток показались ему весьма эффектными — до головокружения — и аферюгам его времени было бы чему поучиться. Разные приемы разводилова, раскачивание на эмоции, интриги-многоходовки и прямые манипуляции. Его ранние смутные мысли о том чтобы применить психологические приемчики из будущего против местных «купчин толстопузых» показались смешными… Это хорошего сейчас еще не придумано — а вот всякая дрянь идет чуть ли не со времен фараонов.

Тем временем положение Люсьена в обществе все больше укрепляется, он становится популярным в парижских гостиных и любимчиком светских сплетников. Ему прочат женитьбу на юной и привлекательной дочери герцога де Гранлье. А барон де Нусинген случайно встретив Эстер в Венсенском лесу, покорен ее красотой и даже нанимает полицейских разыскать ее. Опытные сыщики, Перад и Контансон, берутся за поиски, зная, что эта девушка является возлюбленной Люсьена.

Жак Коллен начинает свою хитроумную игру: он выписывает на имя Эстер векселя на триста тысяч франков долга, которые за нее должен будет отдать Нусинген. Так мошенники без труда получают полмиллиона.…Описании быта куртизанок — элитного парижского эскорта того времени, заставило его вспомнить сериал «Шкуры» и «Рублевка». Парижское дно, трущобы, уголовный мир… А ведь многое похоже на то что он знал в своем времени!

Афера в разгаре, но что-то идет не так…

— Я смотрю — ты быстро читаешь! — обратился к нему Туранов. Раньше вроде ты сильно медленнее… Или ты через страницу перелистываешь?

Попаданец пытался собраться с ответом — но тут слава Богу явился педель — отвлекая внимание

— Дилехтор-то не пускал больше картечи? — спросил собравшихся Блошкин, поправляя штрафную книгу под мышкой.

— Нет, все заряды вышли, — ответил усмехаясь Любин. Одна копоть осталась.

— А давеча-то вот садил, вот садил! — сказал с восхищением Блошкин. — Уж, какой сурьезный!.. Одначе пойду! Луна взошла, — потягивает,

— И меня… потягивает, — подхватил Куркин и, взяв Блошкина под руку, вышел «тяпнуть», то есть покурить в печурку.

Он вернулся к Бальзаку. Дочитал последние страницы.

Афера и планы зловещего аббата-уголовника рухнули с треском. Три отравления (людей и собаки), похищение и групповое изнасилование юной девушки, подделка завещания, мошенничество на сумму более миллиона франков, сутенерство, шантаж… Ничего не помогло! В итоге повесившегося на собственном галстуке Люсьена находит его почти невеста графиня де Серизи, пришедшая в тюрьму его навестить…

Может все же попробовать жить с литературы? — подумал он откладывая Бальзака. Вот например… ну хоть «Анжелику» переписать…

Он вспомнил как в средине девяностых, заработав денег на университетской халтурке по сочинению статеек о пользе «рыночка» — вернулся в город где ждала его Роза и привез купленные на привокзальном развале — «Анжелика — маркиза Ангелов» и «Анжелика в Новом свете». А ей — потомственной продавщице — как шутила она сама — очень нравились истории про королей и знатных дам. Двадцать тысяч тогдашних рублей за два тома. Роза сказала, что это был самый лучший подарок в её жизни. Она и в самом деле была впечатлена — может ей никто из поклонников не дарил книг?

А потом она тоже сделала ему лучший подарок — Лариску… Странно все же — они были такие разные и несхожие. Она называла себя русской — хотя русской крови не имела — мать — товаровед из сельпо — дочь мордвинки и проезжего цыгана, а отец — сын туркмена и немки… Продавщица, ставшая директрисой магазина, а потом и хозяйкой с ПТУ за плечами и он — типичный интеллигент. Но вот прожили в любви и счастье дюжину без малого лет — пока вдруг все не растаяло…

Много позже — уже в следующем веке — он купил для жены — само собой второй жены — еще несколько книг про неукротимую и похотливую как мартовская кошка маркизу. Как потом понял — к супругам Голон отношения не имеющие. В одной — Анжелика, попав в Сибирь, отстреливалась от целой стаи гонявшихся за ней по зимней тайге медведей, и предавалась безумной любви с воеводой прямо под дыбой. В другой — «Анжелика и корсары Магриба» становится наложницей мавританского пирата — сперва одного, а потом другого — проигранная в кости. Третью — «Анжелика и идолы Кукулькана» — в которой она попала в гарем вождя мятежных майя по кличке Могучий Тапир живущего в заброшенном городе чуть ли не атлантов — Кукулькане… Там еще она голая вышла из озера, а Тапир что её увидел в этот момент, принял её за ведьму из пророчества…

Ладно — это дела будущего.

Подумал было вернуться к латыни…

Но случайно вытащил из стопки совсем другую книгу — это оказалась «История русской литературы в биографических очерках» со штампом гимназической библиотеки

Он начал читать… и был поражен до глубины души.

Вроде знакомое еще по школе имя — и смутные воспоминания…

«…11 июня 1811 года в семье флотского врача родился великий русский критик-просветитель Виссарион Григорьевич Белинский. Он сыграл воистину неоценимую роль в русской культуре. Белинский первым по настоящему оценил роль Пушкина — назвав его эталоном, идеалом, морем, куда впадает, подобно рекам, творческое наследие предыдущих поэтов и откуда исходит вся русская литература. Александр Сергеевич с интересом и благорасположением встретил молодого критика. А вскоре Белинский сам стал морем для всех предыдущих и последующих публицистов. Журналы 'Отечественные записки», «Современник», «Телескоп» стали его трудами маяками русской словесности.

Герцен вспоминал:

«Статьи Белинского судорожно ожидались молодёжью в Москве и Петербурге с 25-го числа каждого месяца. Пять раз хаживали студенты в кофейные спрашивать, получены ли 'Отечественные записки»; тяжёлый номер рвали из рук в руки.

— Есть Белинского статья?

— Есть, — и она поглощалась с лихорадочным сочувствием, со смехом, со спорами…'.

Творчество Тургенева, Лермонтова, Гоголя, Гончарова, Кольцова, Грибоедова и многих других литераторов развивалось под воздействием его мощной поощряющей и направляющей критики.

Некрасов прямо признавался в том, что его творчество было сформировано под влиянием бесед и поучений Белинского: «Моя встреча с Белинским была моим спасением».

Когда Белинский высказал своё восхищение романом Достоевского «Бедные люди», это стало незаменимым напутствием автору. Вспоминая тот эмоциональный заряд, который сопутствовал ему всю жизнь, Достоевский писал: «И неужели вправду я так велик… Я припоминаю ту минуту в самой полной ясности. И никогда потом я не мог забыть её. Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая её, укреплялся духом».

Первоначально комедия Гоголя «Ревизор» была прохладно встречена в Петербурге. Но Белинский на страницах «Телескопа» вынес свой вердикт:

«Гоголь владеет талантом необыкновенным, сильным, высоким».'Неизвестно, что стало бы с автором, впечатлительным до крайности… Можно думать, что Белинский уяснил Гоголю его предназначение и открыл глаза на самого себя.

В своих идейных поисках Белинский самостоятельно вплотную подошёл к социалистическим идеям и материализму. Работы Маркса и Лассаля он встречал как «революционное слово» единомышленников.

«Идея социализма… стала для меня идеей идей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. Всё из неё, для неё, к ней. Она вопрос и решение вопроса»., — писал Белинский в 1841 году. — за тридцать лет до Парижской Коммуны и за двадцать — до Великих Реформ… Известна меткая оценка, которой Белинский заклеймил плутократию: «Я сказал, что не годится государству быть руках капиталистов, a теперь прибавлю: горе государству, которое в руках капиталистов».

Известный реакционер князь Вяземский писал о деятельности критика: «Белинский — ничто иное, как литературный бунтовщик, который за неимением у нас места бунтовать на площади — бунтовал в журналах». Нет! — порывисто отвечал неведомый автор — Виссарион Григорьевич не бунтовщик — он просветитель указывающий на пороки — будь то общественные и литературные. Путь Белинского, это непрерывное самоотверженное искание истины, и именно Белинский вывел русскую общественную мысль из тёмных лабиринтов голой абстракции на дорогу реализма…'

Вздохнув попаданец отложил книгу…

Узнал за пять минут новое о русской литературе… И не только о ней… И воистину как говорили древние — «Во многия мудрости — многия печали…». Умные же люди все давно понимали и про капитализм и про плутократов… И чего? Надежды станут прахом, вера развеется, а государства не просто отдадут капиталистам, но еще и с приплатой… И вспомнил классика — «Насмешкой горькую обманутого сына над промотавшимся отцом…»

— Вот так господа, — обратился он к мелкотравчатым «мыслителям» своего времени… Изгадить и высмеять великие идеи и великих людей вы постарались — а что дали взамен? Вибраторы со скидкой? Увы… машины то стали у вас там лучше, а вот люди — люди хуже — и теперь у вас вместо разумных и искренних борцов и граждан — тупая п… а Анн Рэнд — она же одесситка мадам Розенбаум, нудный Оруэлл и сонм политических мошенников — а теперь и вовсе… он презрительно ухмыльнулся про себя — трансгуманисты- транспедерасты… А персонально для России — вместо космоса и прогресса мастурбация на никчемнейшего царя и поклонение жалким эмигрантам. Ну и война… И все повторится — если он не постарается… Внести что ли Анн Рэнд и Оруэлла в свой списочек Арьи Старк?

— Сперва экзамены выпускные сдать надо, — невесело усмехнулся Сергей.

* Подлинные тезисы того времени. Пусть подобные вольнолюбивые тексты не удивляют читателя — цензура зачастую была весьма либеральна — если вопрос не касался текущей политики правительства и основных принципов монархии (например свободно издавались книги Маркса, Плеханова и Герцена). Еще интереснее было явление когда например петербургская цензура запрещала то что разрешала московская — и наоборот.