Гимназист. Проигравший

Глава 7 Похмелье и память

Проснулся он задолго до общего подъема с тяжестью в голове и смутным воспоминанием о какой-то ошибке, совершенной вчера. Дортуар наполнял неприятно рассеянный, тусклый отсвет рассвета. Такая же муть наполняла голову. Зашевелились, кряхтя и другие участники пирушки.

— Ты бредил во сне… — сообщил Кузнецов — обращая к нему осунувшееся лицо.

— Точно! Какие-то слова бормотал — вроде английские, — сообщил ему соседствовавший с ним по дортуару Спасский.

«Ну хорошо хоть не рэп пел или Газманова!»

Вот и Любин обратил в его сторону слегка опухший фейс на котором выделялись красноватые глаза.

Уже по унылому взгляду его Сергей понял, что сейчас он услышит нечто плохонькое.

— Что ж ты как вчера? — заговорил приятель, опустив глаза и неловко всовывая ногу в штанину… Тебя считали серьезно думающим человеком, а ты вдруг такое, детское прямо… Летучие корабли, полеты на Луну… Не знаешь, как тебя понять! Конечно, выпил, но ведь говорят: «Что у трезвого на уме — у пьяного на языке». А дойдет до законоучителя — тот крамолу припишет. Попы то крамолу везде видят… Зря конечно Рихтер этот вопрос вообще поднял — ткнул он в похрапывающий куль на койке — но и свою голову иметь надо!

— Ну ты тоже хорош… — протянул, выползая из-под одеяла Туранов. Агашку эту вспомнил некстати — если всех девок помнить…

И снова полезли чужие воспоминания. Чужие и вроде не такие стыдные — скорее гадкие. Которые Сергей время от времени отгонял…

Но тут в дортуар вошел на цыпочках Блошкин

— Я энто… — посмотреть — у всех ли вычищены сапоги… Но скажу — неладное у нас! Бутылки что вы господа выбросили из окна в сад, застряли в кроне вяза — а потом только попадали — чуть не на дворника. Ныне по приказанию Барбовича, представлены по начальству.

— Эх, господа химназисты! — укоризненно прибавил он. — Рази так дела делаются? Вы бы мне посудину-то отдали: и вы были бы целы, да и я бы по пятаку на бутылку нажил. А те-перь беда: Барбович всю прислугу опрашивал, — на меня прет, а я ни ухом, ни духом. Грозится дилехтору доложить… меня, стало быть, с места навылет…

Все заволновались.

— Надо нам придти к директору, и сообщить что Блошкин ни в чем не виноват. А то ему будет в чужом пиру похмелье, — говорил Любин. |

— Скажем, что сами раздобылись, — гудел Тузиков.

— Нет, лучше отопремся от всего: подумают, что бутылки к нам с улицы подкинули, — убеждал явно струсивший Кузнецов.

Ему вторил очнувшийся Рихтер.

— Ну да — будем все отрицать!

— Таких красавцев не подкидывают… от благородных то напитков, — заметил Блошкин со своим обычным юморком

— Да просто скажем… Я скажу, что мне принес в приемную троюродный дядя, стосковавшийся обо мне, — предложил Курилов.

— Все знают, что к вам никто не ходит и никакого дяди у вас нет, — возразил Сергей. — Вам только влетит от директора понапрасну.

— Пусть влетит: порок должен быть наказуем… А дядя может приехать из Североамериканских Штатов например…

Почему то перед глазами Сергея возникла картинка — веселый громогласный краснорожий ковбой с дешевой сигарой и в сапогах со шпорами — в обнимку с Блошкиным идущие по самарской улице и горланящие — крепко подвыпив.

— Пустое это все, господа химназисты, — сказал Блошкин, потирая озабоченно свой красный нос. — Какой же вы, к примеру, ответ дадите? Кто ж вам принес винцо-то, батюшки? Не сами же вы бегали в погребок?.. Нет, уж они дознаются и выведут вас на свежую воду. Господина Рихтера а то и а вас всех — чего доброго — к волчьему билету… Уж коли Барбович возьмется за дело, он доищется, потому у него нюх такой… искательный… Нет, уж; видно, надо мне принять вину на себя, а вас вызволить. Надо послужить господам химназистам: авось и они не оставят заслуженного кавалера!

— Да нет же!

— Мы взрослые — за себя ответим! — загалдели пансионеры.

Но Блошкин стоял на своем.

— Вы здесь люди обязанные, а я — вольный, — твердил он.

— Да ведь тебя выгонят, чертова кукла! — горячился Любин.

— Небось без места не останусь, — говорил Блошкин, — да я, признаться, маненько заскучал тут.

— Ну хоть давайте мы вам денег соберем и передадим вам при случае! — предложил Любин.

— Благодарствую! — поклонился старый солдат. А вы, господа, вот что… Нате-ка, пожуйте малость, чтобы дух отшибло.

Он подал гимназистам сухой чай, завернутый в бумажку, а они, поблагодарив его за предусмотрительность, принялись усердно жевать.

— Я, стало быть, так и скажу, что я эти бутылки выпил за ночь и спровадил в окно. Чай, поверят, потому я уж раз был на замечании. Да и взаправду вчера клюкнул малость.

— Ты зачем здесь? — строго спросил Барбович, входя в дортуар.

— Я больше насчет сапогов… чищены ли? — находчиво бросил педель

— Не сапогов а сапог! Тут не казарма тебе! Гимназия — храм мудрости!! — рявкнул надзиратель. Пошел вон, болван!.. Давай звонок!

— Уж задам напоследок трезвону!

— Ты пьян, мерзавец!

— Точно так… Вчера ошибся. Это я с горя…

— Пошел вон!

— К невесте сватался: отказала…

— Вон, скотина!

Блошкин ушел и начал звонить что есть мочи, при громком хохоте гимназистов.

— Звони во все колокола! — кричал Любин. — Бей зорю!

— Старайся: получишь на косушку! — вскричал Куркин.

Потом явился весьма раздраженный Паровоз

Но Блошкин оказался верен своему намерению. Как ни кричал на него директор, как ни топал ногами, — он неподвижно стоял, руки по швам, и твердил:

— Виноват, ваше превосходительство! Выпил с горя: невеста отказала.

— Да какая у тебя старого пьяницы невеста⁇

— Дык… уже и никакой… — находчиво согласился педель. Отказала ж говорю!

Тогда, убедившись, что человека, видавшего настоящие турецкие зверства и ходившего не раз в штыковую, не запугаешь, директор вынес приговор

— Вот что — шельма! Немедленно убираться вон из гимназии!

Затем старших воспитанников потащили в актовый зал, и начался допрос.

— Пили? Знаю что пили! Сколько дали старому пр-ррохвосту чтоб он взял вину на себя?

Но гимназисты за столько уже лет привыкли врать спокойно, нахально и с наслаждением. Куркин с невиннейшим видом признался директору

— Денег у нас нет! А вот что Блошкин, придя вечером в дортуар за сапогами, сильно пошатывался и бормотал себе что-то под нос…

— Осмелюсь доложить — ваше превосходительство! — как черт из табакерки выскочил Барбович. Разве может один человек выпить столько вина?

Но директор оборвал его:

— Будто не знаете как наши мужики пьют! Скорее выпей это наши подопечные — их бы шатало как от ветра!

Впрочем, директор не хотел так скоро отказаться от удобного случая испытать на учениках свое красноречие и произнес короткую громовую речь

— На тот случай, если мои воспитанники будут замечены в каких-нибудь негодяйствах, к которым вы… господа! — было брошено как матерное слово — более чем склонны. Я не буду снисходителен!

— А вы господин Быков — вы чудом спаслись от жесточайшей головомойки — накинулся он на появившегося Брызгуна.

— За сто, васше пгевосходительство⁈

— Вы юнцов распустили!

Тут появился письмоводитель с какими-то листками, и подвернулся под горячую директорскую руку.

— Не видите — я занят!

— Но господин Локомотов, я думал…

— А кто тебе велел думать⁈ — накинулся на него директор, и канцелярский мышонок ретировался.

Проходивший мимо эконом тоже получил свое.

— Что вы тут бродите? Дел нет? — рявкнул директор. Идите же — идите!

— Осмелюсь спросить-куда? — пробормотал красавчик.

— Куда⁈ Да хоть к черту на рога!

Напоследок — видать помня, что они скоро ускользнут из под его длани, директор, когда они уходили из актового, он стал в дверях и, отрывисто выпалил:

— Волосы… усы… этак и бороды отрастите! Дьячки! Гусары! Негодяи! Стричь!! Брить!! Ножницами! Ножницами!

Восьмиклассники были бледны от злости и, уйдя из актового, кипели от негодования.

— Мы не крепостные а он не барин! — возмущался Рихтер

— Мы то не крепостные — а вот он — барин! — возразил печально Кузнецов.

Курилов, вдохновившись общим возбуждением, тотчас же набросал «Оду на избавление от гимназии», посвященную кончающим курс. Через полчаса хор восьмиклассников распевал такого рода куплеты:

Нас гнали многи годы

Различные уроды…

Восхвалим день свободы

Оглушительно!

Сказать могу едва ли,

Ах сколько мы страдали

От брани и морали:

Оскорбительно!

А сколько нареканий, а

Ругательских руганий

За зыблемость познаний!

Унизительно!

И все-то нас пилили,

Грамматикой морили,

И Тацитом травили:

Возмутительно!

А мы экстемпорале,

Вздыхаючи писали,

Склоняли и спрягали:

Умилительно!

От этой дребедени.

Нам пользы нет и тени;

Мы правы в нашей лени;

Извинительно!

А через час «Ода» была в руках Барбовича, который и препроводил ее к директору с надлежащими комментариями и связкой запрещенных книг, взятых им у Курилова из-под матраца. Вместе с книгами были: забраны и рукописи.

И снова — построение гимназистов…

— Вот — ваше превосход-дительство — льстиво квакал Барбович — извольте видеть: знаменитая поэма «Гимназиада» целиком-с! А вот и комедия под названием «Латинская — Предурацкая»

Директор пролистал и к удивлению не рассердился.

— Хе-хе! — прокомментировал он. У меня господа в заведении завелся собственный скоморох и шут гороховый… Господа — положительно Курилов очень меня распотешил! А теперь — марш в класс!! Тут вам не комический театрик и не балаган с Петрушкой!

«Сейчас он скажет — 'Да с Петрушкой!» — подумал Сергей

— Да — с Петрушкой! — рявкнул царь и бог их гимназии, ставя точку…

В классе Сергей сидел неподвижно и безучастно ко всему все еще сражаясь с винными парами — и когда на латыни Боджич вызвал его и велел ему переводить Ливия то попаданец не мог разобрать самой простой фразы: мысли бестолково расползались, а голова от напряжения начала болеть.

—. О, что ж такое! — сказал Боджич, возмущенный до глубины души. — Самого элементарного не знаете… слов не знаете. Так! Конструкции не знаете. Ви можете хорошо… а ви не хорошо. Так!

— У меня голова болит, — сказал Сергей и удивился — как нелепо и жалко это прозвучало..

— Вот… он болить… всегда болить! — произнес Боджич, презрительно качая головой. — Что ж это будет? У одного голова, у другого голова. Нехорошо.

Затем изрек августейшее повеление

— Вы это кёспотин Сюров — проштюдировать первые главы из Ливия. В понедельникь обещаю строко спросить. Это последняя побляжка, — прибавил он. — Приложьте все усилия: без того не выпущу вас изь восьмой клясс… нэ… Так! А ви на второй год в восьмом не останетесь — не полошен. Будет плёхо. Садитесь…

В большую перемену попаданец столкнулся в коридоре с Юрасовым.

— Здравствуйте, Суров, — ласково приветствовал его Юрасов. — Сегодня домой идете?

— Не знаю.

— Да что это'вы какой бледный? Нездоровится, должно быть? Вы полечитесь.

Юрасов сам был бледнее обыкновенного: давно страдал как слышали ученики анемией и упадком сил.

— На душе гадко, — отвечал Сергей, мрачно смотря в сторону.

Юрасов взял его под руку и отошел с ним к окну.

— Отчего вы так хандрите? — спросил он с дружеским участием.

— Не знаю…

Юрасов покачал головой, глядя с беспокойством на Сергея, лицо которого нервно подергивалось.

— Вам бы летом куда-нибудь в деревню. Может быть, приедете ко мне погостить в именьице? Я еще не знаю, где я летом буду.

Я вас тогда извещу. А пока ничего не поделаешь: приходится дотягивать лямку, — прибавил он со вздохом. — Я тоже устал и изнервничался, как Бог знает что.

Раздался звонок, призывающий в классы, и Юрасов, сгорбившись, затрусил своей неровной походкой.

И внезапно Сергей понял — перед ним был гомосексуалист. Тихий скрывающий порок от окружающих — влюбленный в молодого порывистого человека — Сергея Павловича Сурова. Он инстинктивно дернулся чтобы вытереть руку о штаны но решил не подавать виду.

Как бы то ни было — он пришел в себя да и похмелье отступило. Он недурно ответил из греческого синтаксиса, и Волынский, рассчитывавший поймать его врасплох, был обманут в своих тайных надеждах. Правда выкурил три сигареты подряд…

…Классы кончились, начался отпуск пансионеров. Сергей стоял перед открытым окном, где только что выставили первую раму, и жадно дышал. Под окном росли тощие акации, кусты бузины, пробивалась чуть заметно травка, — и все это, только что спрыснутое крупным, теплым весенним дождем, И вдруг вспыхнула жажда жизни, неопределенная и страстная, побуждающая человека куда-то бежать, чего-то искать, стремясь все вперед и вперед, в неизвестную, заманчивую даль. А за этим — чужая но яркая память.

Тому уже год. Весна… Тоже весна… Конец седьмого класса… Он, Любин и приятель старше их на год — угрюмоватый циничный умник Петька Столбцов — сын богатого помещика.

Они сидели в сумраке в казенном пустом классе и говорили о чем то своем — обычном гимназическом. Столбцов при этом явно чего то ждал. При скупом свете свечи глаза его казались залитыми чернью.

— Кто-то идет, — шепнул Любин, а Столбцов довольно улыбнулся.

И вот в дверях стала невысокая худая фигура, в темно сером мужицком армяке. Столбцов поднялся с парты.

— Агаша, ты?

В волнении, смотрели на гостью Суров и Любин. Агаша была гимназическая судомойка, жена сторожа Алексея — рябого выпивохи, жившая с ним в полуподвале. И она пришла ночью к Столбцову? Зачем?

Неподвижно они сидели на парте. Беспокойно озиралась Агаша.

— Идти было страшно? — спросил Столбцов.

— Страшно… — кивнула та. Страх было иттить — то!

Голос ее звенел тихо и жалобно, и Столбцов обнял ее.

— А теперь не страшно?

— Что я делаю, барин? — пробормотала она. Узнал бы муж…

— Глупая, почему он узнает? Будь осторожна, и все.

Столбцов поцеловал ее — чужую жену поцеловал — при чужих.

— Горячие у тебя губы, Агаша, — произнес Столбцов. — Ты в армяке и босая, и такая горячая. Дай я сниму с тебя этот армяк: никто не войдет, все спят, — еще пять часов.

Она осталась в длинной холщовой рубашке.

— Ты, Агашенька, красивая, и руки у тебя маленькие… только вот жесткие…

— Жесткие от воды! Посуды-то сколько у нас, сами знаете…

— У меня двоюродная сестра была… Аня…

Теперь Столбцов сел к посудомойке спиной и говорил словно бы в пространство.

— Шестнадцать только ей исполнилось тогда… Она очень похожа была на тебя, Агаша. И глаза такие же и волосы…

— Вы, барин, любили ее? — проницательно осведомилась посудомойка. Как женщину?

— Ты догадливая, Агафьюшка! Любил… Растлил — как еще говорят… Она потом замуж вышла за благочинного… Вот руки у тебя маленькие и глаза синие, волосы светлые — как у нее. Может быть, ты незаконнорожденная, Глаша?

— Ах, Владычица Небесная, как такое вы говорите? — вздохнула Агафья и Суров подумал что той от силы восемнадцать-девятнадцать лет.

— Нет, ты сознайся уж! Твоя мать… Может быть, она согрешила когда-нибудь с офицером или с другим важным человеком… У тебя и пальцы аристократические, и черты лица, и все… Согрешила, как думаешь?

— Ах, почем же я знаю! — Агаша как то с лихой хрипотцой фыркнула. И вообще — ваш брат-барин с крепостными девушками баловался как хотел со времен незапамятных. Может и есть во мне графья или княжья кровь…

— Ты умная… — несколько удивился Столбцов.

— Позвали меня и смеетесь, — обидчиво бросила Агаша. — Я шла и думала: дескать, потерплю да и пойду — а вы еще и надсмехаетесь…

— Нет, я не смеюсь над тобою. — голос Петра звучал угрюмо и опечаленно. — Ты не понимаешь, дурочка… Плоть зовет но есть еще и дух! Скажи, ты понимаешь что-нибудь в жизни? Ты ждешь чего-нибудь от нее?

— Я не знаю про чего вы так спрашиваете… — помотала она головой. Я неученая.

— Нет, ты скажи мне… — Столбцов придвинулся к Агаше и заглянул ей в глаза. — Ты скажи мне, вот ты пришла ко мне от мужа — зачем?

— А будто не понимаете — барин! — с явной обидой бросила молодая женщина. За деньги! Мужик мой пропивает все — гармонь в кабак снес… А у меня дочка — кормить надо. Так что пожалуйте уж червонец!

— Денег, что ли?

— Ну, денег! — прямо таки прояснилось лицо юной женщины.

Свернутая бумажка перешла в руку Агаши и та спрятала ее в армяк.

— Тут друзья мои…

Презрительный взгляд темных женских очей за спину.

— Я с ними не буду!

— Так они просто тут будут да посмотрят…

— Ладно… У нас в избе два брата и дядька с женами были — чего уж такого…

А потом вдруг добавила.

— Пущай по трешнице скинутся если есть: будет и им угощенье…

С отрешённым чувством Суров наблюдал, как Столбцов расстелил на парте армяк а сверху — гимназическую куртку, положил на него безучастную Агашу и сам начал раздеваться. Промелькнула мысль что тот должно боится заразиться «скверной болезнью» и оттого выбрал не проститутку а обычную замужнюю женщину.

Замерев смотрел Суров на белеющее в сумраке тело, высоко задранную сорочку, на широко раскинутые бедра, и сдавленную руками Столбцова молодую грудь… С тихим порыкиванием, глубоко входя в её тело, их приятель словно подчинял себе плоть — по праву дворянина овладевшего пусть трижды свободной но простолюдинкой — забыв обо всем окружающем — и закрыв глаза… А потом он увидел как Любин приспустил штаны и сунул руку внутрь…

И тогда Суров сделал несколько шагов и осторожно начал ласкать её голую ногу.

— Не надо, барчук… — прохрипела чуть слышно она, но тут Столбцов навалился на нее и заткнул рот поцелуем…

Снова она попросила его остановиться, но он не слушал… А потом Суров спустил брюки и приставил к ее белой полной ноге свой член, и всё вокруг словно померкло в его сознании. Он помнил лишь смутные ощущения тяжелого напряженного удовольствия, липкие потёки и какую-то невозможность происходящего.

А потом старательно вытирался носовым платком, который брезгливо выбросил в окно… пока Столбцов уводил пошатывающуюся Агашу…

Наутро Суров увидел, как от бокового входа в больничной карете увозили избитую до синевы окровавленную Агашу, а городовой и дворник уводили её мужа — Алексея. Тот откуда то узнал — а может просто не застал жену дома — в каморке… И охваченный ревностью, без малого не убил спутницу жизни. Плачущая старуха — мать Агаши — пыталась увести замурзанную малышку — ее дочку прочь, и кроха горько тихо плакала…

Они почти не говорили с друзьями об этом — хотя все узнали (Откуда? Тоже не важно) В душе гимназиста тогда надолго поселились горечь и стыд. Суров ощущал, что оказался причастен к чему то грязному и испорченному, и это знание долго грызло его изнутри, рождая тяжёлое чувство вины и сожаления.

Сергей подумал пару минут а потом решительно задвинул в дальний угол памяти воспоминания Сурова.

«Он — не я! Я — не он!»

Тело это лишь тело — а он… Он совсем юн — неглуп и здоров… Грех жаловаться. Впереди долгие годы жизни, дела — полезные и ему и людям — пусть пока не знает как именно он их осуществит… Ну и женщины — улыбка тронула его губы — хорошенькие и без силикона. Как Агаша…