Гимназист. Проигравший

Глава 5 Провинциальные дни

Три дня спустя

Опять пришла пятница. Опять по коридорам радостно носились гимназисты, отпускаемые домой; опять плакали или ругались штрафники оставленные без отпуска.

Вошел инспектор, чтобы отделить овец от козлишь. Попаданец замер в ожидании.

— Бабушкин, ты без отпуска! — объявил инспектор Тротт, смотря в записную книжку.

— Федор Федорович, простите! — заревел Бабушкин.

— Молчи, распутственный! Вперед не будешь получать дурацких писем!

Происшествие не осталось без внимания «школоты»

— Глядите, господа, как Бобочка ревет!

— У, плакса сопливая!

— Любовник! Любовник!

— Дайте ему по башке кто-нибудь!

— Любин, Кузнецов, Тузиков и Суров без отпуска! — продолжал инспектор.

— А Сутанов? — спросил Сергей, стараясь не глядеть на инспектора.

— Сутанов может идти.

— Почему же он может, а мы не можем? — возопил Кузнецов.

— Не твое дело!.. Ох, какой ты!

— Всех оставили, а Сутанова отпустили, — сказал Любин дрожащим от гнева голосом. — На каком основании?

— На таком, что у него тетка — баронесса: приехала за племянником и взяла его, — ответил Тузиков и добавил с чувством

— Вот пи… юк!

Любин вдруг схватил казенный глобус и приготовился вышвырнуть его в открытую фрамугу на улицу, но в последний миг остановился.

…Сергей приложился лбом к стеклу и смотрел в окно. На дворе было тепло, совсем сухо; в открытую створку дул ласковый весенний ветерок. «Экзамены кончатся в половине июня! — думал тоскливо попаданец. — Еще почти два с половиной месяца маяться! Господи — какая тоска! Он отошел от окна. Любин преспокойно играл с Тузиковым в шашки, а Кузнецов читал по-французски 'Декамерон» Боккаччо, переводя его вполголоса хихикающим гимназистам.

«Как они могут быть спокойны, когда их не выпускают из клетки?» — подумал Сергей, смотря с завистливым недоумением на товарищей. Навстречу ему попалась ватага маленьких разбойников, которые преследовали Бабушкина по пятам, крича на разные голоса:

«Булочка, булочка! Изюминка!»

Бабушкин, который за эту неделю успел из булочки сделаться сухарем косился на них как затравленный зверек и высматривал — как бы ему отделаться от преследователей. Тщетно!

— Бобочка как здоровье твоей кузины? — спрашивал один

— О — он хотел повидаться с ней — у них было назначено тет- а — тет — но его не отпустили!

— Даром потратился на нумера!

— Бобочка — когда твоя свадьба? — приставал третий

— А какие у твоей кузины перси?

— А правду говорят что турецкий султан пригласил ее в свой сераль⁈

— Убирайтесь прочь — шкеты паскудные! — вдруг разъярился Сергей и грозно надвинулся на них.

Те отскочили, но не прекратили безобразничать

— Литератор, литератор! — дразнили его издали младшие— Больно важничает!.. Сам без отпуска оставлен!..

— У, старый хрыч!

— Сейчас лещей надаю! — подняв руку, рванул попаданец вперед.

— Чего вы так рассвирепели? — спросил появившийся Курилов.

— Свиньи они! Уши им драть надо! — буркнул Сергей, испытывая в то же время недовольство собой.

«…Самоконтроль ни к черту! Так не годиться!»

И в самом деле — что он так взбеленился? Какое ему дело? Должно быть — подумалось вдруг — молодое тело и молодые гормоны берут власть над личностью попаданца. Этак и до греха недолго! (Или может быть — это нервы бывшего курильщика подводят? Не пора ли малость подымить? Нет — пока потерпим…)

— Вас, должно быть, без отпуска оставили? «А фот арэст!» — сказал Курилов передразнивая Глюка. И тут Сергей увидел как смотрят глаза этого хохмача — угрюмо и холодно

— Я домой хочу, на волю, а меня держат за этими проклятыми стенами! — ответил он в духе Сурова — так подсказала память.

— К папочке, к мамочке? — насмешливо спросил Курилов. Бросьте мон шер — мы уже с вами взрослые люди

— Нет, не к мамочке… и даже не домой, а вообще на волю… К черту, к дьяволу, — только вон отсюда! Я понял теперь, Курилов, что такое свобода! Я понимаю, что заставляет зверей чахнуть и дрыхнуть в клетках. Я понимаю Гусева, который — помните? — спустился из дортуара с четвертого этажа по водосточной трубе и бежал… (А вот это уже кажется мои мысли?")

— Надо знать, куда и зачем бежать… — возразил задумчиво Курилов.

— Мне хочется жить, действовать, идти вперед, — продолжал Сергей, — а я сохну здесь, в этом каземате! Стоит только подумать, что до июня остается целых два месяца, и у меня просто опускаются руки! Всякая энергия пропадает!

— Вы уж больно расчувствовались! — заметил Курилов с сумрачной усмешкой. — Мяукаете, точно котенок, которому наступили на хвостик. С уголька вас надо спрыснуть, пупочек деревянным маслом помазать.* Не зря с вами припадок приключился! Нервишки дрянные. С собой очень носитесь… Так жить нельзя, батенька! Ожесточиться надо… задеревенеть… — произнес Курилов, останавливая на попаданце мрачный взгляд. — Заковать себя в крепкую броню и ждать… Вы еще, знать, настоящих туч не видали: вот вам и кажется всякое облачко тучей. Охота вам нюнить из-за всякой пустяковины! Этими причитаньями вы только расслабите себя. Уж лучше ругаться, чем ныть. Кусаться вы не можете, потому что зубы у вас только что прорезываются. Ну, стало быть, нужно сдавить себя в кулаке и ждать того времени, когда… когда можно будет что-нибудь сделать, — а вздохи и всю эту плаксивость предоставить институткам. Готовьтесь к будущей деятельности, если только у вас есть какие-нибудь планы на будущее, отращивайте когти…

Странно — подумал внезапно Сергей изо всех сил стараясь не подать виду что удивлен. Он — полувек разменявший немолодой мужик из другого времени толком не додумался до того до чего этот странный парень с загадочным прошлым…

Продребезжал колокольчик в руках Шпонки.

— Однако звонят… — произнес Курилов. Сейчас поведут ко всенощной. Станем в пару и пойдем как благовоспитанные дети.

И они пошли на всенощную…

Невесело однако… Стоять, выстроившись в ряды, под надзором начальства, наблюдающего, крестятся ли гимназисты и не высовываются ли из шеренги; сознавать, что ты стоишь и молишься здесь потому, что ты наказан…

— Да — не диво что люди возненавидели казенную веру, а потом и разрушили — не увидя что рушат и дух и красоту… — вздохнул про себя Сергей. Сколько тех кто вот так ожесточался против священников и молитв, стоя поневоле в гимназической или армейской церкви или получая розгами от дьячка за ошибку в кондаке⁈ Пение гимнов, доносившееся с гимназического клироса, казалось ему таким же сухим и докучным, как казенные стены и мундиры…

В мыслях начальства наверное и Бог представлялся чем-то вроде гимназического и губернского начальства…

Как было и в его молодости — «Солидный Господь для солидных господ!»

В конце всенощной произошел забавный эпизод. «Бацилла», стоя на коленях, задремал и во время пения «Взбранной воеводе победительная» повалилась на пол, что, конечно, рассмешило окружающих. По окончании службы Тротт принялся говоря языком будущего «наезжать» на грешника:

— Ах, ты, распутственный! Безобразничаешь в церкви! Что?.. Ты — атеист⁈

— Ей Богу не дрался! — слезливо оправдывался «Бацилла».

Старшие воспитанники зафыркали от смеха. Инспектор, обозлившись еще больше, схватил несчастного «Бациллу» за шиворот и вытолкал из церкви:

— На неделю без завтрака! — рявкнул он. На «черный стол»! Что? Пошел вон — пакость!

На другой день — в субботу вскоре после завтрака к попаданцу явилась судьба — приняв облик все того же Барбовича

— Сурова… мнэ… в приемную… — процедил он с всегдашним высокомерием.

«Не отец ли опять пришел?» — думал он, сбегая в волнении по лестнице. И обнаружил что и в самом деле машинально подумал о Павле Петровиче как об отце…

Но он глубоко ошибся.

— Здравствуй, Сережа! — воскликнула тетка, поднимаясь ему навстречу. — Что это, ты будто похудел?..

— Я арестован, — пробурчал Сергей.

— Знаю, знаю! Я уж чуть не поругалась с господином инспектором… Кто этот красивый брюнет? Вон сейчас идет по лестнице?

— Это наш эконом.

— Какой видный мужчина!

Она молча провожала взглядом эконома; глазки блестели, на лице было бодрое оживление.(«Тетя то, похоже, еще та штучка!»)

— Мошенник порядочный, — сообщил он про эконома, чтоб охладить восторги тетки. Конечно достоверно никто не знал, но говорили что не безгрешен. Да и с чего бы ему не подворовывать?

— Мы теперь политически неблагонадежные, — прибавил он ворчливо.

— Я знаю про эту историю с литературными вечерами! — тетка заохала, патетически соболезнуя, жестикулируя как трагическая актриса. Но это же бессмысленное тиранство! Ваш директор ведет себя как будто он директор тюрьмы! — резюмировала она.

Особенно досталось старушке Осининой.

— Дамочка пребывала в сенильном возрасте и склерозе и подвинулась слегка рассудком! — желчно изрекла тетушка. Жаловаться на собственного сына и его друзей!

Сергею нечего было возразить. А еще возникла мысль — может Женька не родной а приемный — уж больно стара мадам Осинина? Есть ли у него братья или сестры? Впрочем — неважно!

— Ну, у нас что делается… то есть дома? — спросил он, чтобы отвлечься от посторонних мыслей.

— У нас? — переспросила тетушка. Да ничего особенного. У Кати флюс, у Елены от занятий синяки под глазами… Скворцов резонерствует… Лидия вздыхает, — все по-старому…

И умолкла. И вот тут Сергей, по какому-то особенному выражению в лице и голосе тетки, догадался, что она приберегает для него что-то важное напоследок. Что-то — из-за чего и, и примчалась в гимназию. Ему стало весьма любопытно.

— Белякова все хорошеет, — говорила как бы между прочим Калерия Викентьевна. — Теперь она неразлучна с Алдониным, точно их черт веревочкой связал… Ступкина ревнует и худеет от зависти: она ведь, того… страдает по Алдонину…

Сергей отвернулся. Тетка молча наслаждалась эффектом.

— Чертовски хороша эта Белякова! — продолжала она после паузы, куря из рукава папироску. — На днях из-за нее у Лидии Северьяновны со Скворцовым целая сцена вышла…

— Вот бы увидеть! — иронично бросил Сергей

«Кобель решил запрыгнуть на молоденькую сучку? Хорошо бы maman по такому случаю отказала бы этому хмырю от дома — все воздух был бы чище!»

Увидя насмешливо-пасмурное лицо Сергея, тетя прибавила:

— Впрочем, красота, по-моему, — плевое дело. Ведь как ни поворачивай, а в конце концов все произошли от обезьяны, только хвоста нет.

— Слышал бы это наш отец Антоний! — ухмыльнулся Сергей. — Епитимью бы назначил — не тебе тетушка — так мне… Пришлось бы мне еще месяц без отпуска сидеть — молиться да каяться!

— Ах — надеюсь Всевышний простит вольнодумство старой курсистки шестидесятых годов? — рассмеялась мелким дробным смехом Калерия Викентьевна.

И она ехидно подмигнула племяннику, довольная тем, что удивила Сергея новостями, в курсе дела. Но так как хитрое выражение не сходило с ее лица, то Сергей предположил что, что у нее в запасе есть еще новость, эффект которой она заранее смакует.

— А как отец? — спросил он как бы между прочим.

Глаза тети Калерии забегали и прямо-таки заискрились вдохновением, как у поэта, которому не хватает слов для нахлынувших на него чувств и образов.

— Ах, Сережа… тут такие дела делаются, такие дела!.. — заговорила она, понизив голос и многозначительно сжимая губки. Положим, к этому давно клонилось… А все-таки меня точно обухом по голове! Чего другого, а вот именно этого я от Павла не ожидала… Правду говорят: «Век живи, век учись, а все дураком умрешь!»

— Да что такое? — не вытерпел Сергей.

— А то, что Павел соглашается на развод, и теперь «Скворец» торжествует. Понимаешь?

— Хреново! — только и мог сказать попаданец. Он и в самом деле был неприятно удивлен.

Похоже — какие бы там планы не были у него или Лены на матушкины деньги — на них теперь рассчитывать смысла нет — отчим найдет им применение…

А из уст тетки водопадом сыпались все новые подробности.

— Главное, чего я не могу переварить, это — деньги. Меня ведь что ошарашило? То, что Павел польстился на какие-то две тысячи. За две тысячи целковых отказаться от жены и от детей! С чем это сообразно? Неужели «Скворец» по своей адвокатской хитрости обольстил его взять отступного? Но так или иначе — он сунул деньги и взял с твоего отца какую-то не то подписку, не то расписку, чтобы Павел не касался ни Лидии Северьяновны, ни детей… Подумай: какая дикость! Я говорю Павлу: «Ну уж, нечего сказать, — удружил! Самого себя высек!» А он смеется: «Я, говорит, получше вас знаю, как дела делаются». Теперь за-кутил не то с радости, не то с горя… Лидия Северьяновна по целым дням шепчется со «Скворцом» и все это держит в секрете, даже от меня с Леночкой скрывает. А уж чего тут скрывать, когда об этом говорят на каждом перекрестке и сплетничают напропалую все соседи! Леночка делает вид, что ничего не знает и знать не хочет: ходит сжав губки и ни на кого глаз не поднимает… Катя видела отца пьяным на улице и целый день плакала… Так вот какие дела творятся у нас, Сережа! — заключила Калерия Викентьевна, точно хвастаясь своими новостями. — Ты представь только…

— Довольно, довольно! — вырвалось у Сергея. — Мне нужно все это переварить! И выбежал из приемной…

Он чувствовал себя растерянным странно возбужденным. Хотелось не то грустить, не то материться. 'Развод… деньги… отступное… Папаня продал родных детей! Почему поступок этого чужого мужика так огорчает?

«…Катя плачет, а Белякова с Алдониным…» — все эти бессвязные мысли вихрем проносились в голове.

Схватил первую попавшуюся книгу, сел в дальний угол, заткнул уши и углубился'в чтение….

Ему попался — однако — сборник издания Сытина — «Современный русский рассказ». И внимание его зацепил псевдоним — «А. Чехонте». Антон Павлович — однако…*

В рассказе пока что не классика русской литературы «Мальчики» два друга-гимназиста приезжают на зимние каникулы к родне, и тайно собираются бежать из дома в Америку — где мечтают охотиться на тигров и бизонов, пить джин, добывать золото и слоновую кость. Что ни слонов ни тигров в Америке нет они не знают — и глядя на своих приятелей он был готов в это поверить. (Впрочем — не все — ох не все! — его современники скажут — что там за зверье живет без Интернета!) Мальчики даже заготовили припасы — пистолет, ножи и сухари. По школьному атласу спланировали маршрут — через Сибирь до Камчатки. Там «самоеды» перевезут через Берингов пролив в Аляску. И они и в самом деле бежали — но, что называется, были повязаны в ближайшем городе. Они попытались для охоты купить порох и торговцу это показалось подозрительным.

Эта история его почему то позабавила.

— Знаете, кто я? — спрашивает гость-гимназист у девочек — родственниц.

— Господин Чечевицын…

— Нет. Я Монтигомо Ястребиный Коготь, вождь непобедимых!

«Дурачок ты сопливый!» — сказал про себя тертый взрослый мужик из двадцать первого века.

И тут же снова саркастически хмыкнул.

А хоть к примеру ребята — того же возраста — из его времени — зацеперы таскающиеся за машинами и электричками а потом размазанные вдоль рельсов — они сильно умнее что ли этого путешественника-теоретика?

— Суров, покажите мне, пожалуйста, где Одег и Эйба, — прокартавил «Бацилла», подойдя к попаданцу — на весу он держал карту.

— Пошел прочь! — затопал на него ногами Сергей (видать нервы совсем ослабли). Шутки надо мной шутить?

— Сталый хлыч! — выругался вдруг неожиданно злобно маленький гимназист и убежал.

А Сергей только потом понял что речь про Одер и Эльбу — реки что вошли в учебники новейшей истории его времени и мимолетно пожалел что «наехал» зазря на малого.

— Суров, что с вами? — спросил Курилов. — Кидаетесь на всех, как сумасшедший. Вы прямо как… как цепная собака!.

— Да я в этих стенах и стал похожим на цепную собаку… — буркнул Сергей в ответ. Достало все!

— Куда достало? — чуть удивился гимназический приятель. Впрочем… — он многозначительно ухмыльнулся — понимаю! Но что в этом вашем раздражении хорошего? Ну, что хорошего? А вы лучше возьмите за образец пресмыкающееся: его хоть пополам лопатой разруби, — оно все живет.

— Это не пресмыкающееся, а червяк. Они червеобразные… — вспомнил Сергей — вреда не будет — свой школьный курс биологии…

— Как много знаний в наших учебниках что не пригодятся! — совсем не удивился Курилов. Ладно — чего я пришел — Осинин передал Рихтеру вина и коньяка. Отличный Шустов! Ночью будет пиршество… Умственный мужчина этот Рихтер!..

* Курилов в порядке ехидной иронии излагает старинные суеверия — согласно им от порчи и сглаза надо опрыскивать кого-либо налитой на уголь наговорной водой, а детям еще и смазать пупок оливковым («деревянным») маслом.

* На всякий случай уточняю — читатели бывают всякие ныне — «Чехонте» — ранний псевдоним А. П. Чехова и его рассказ «Мальчики» о котором идет речь был опубликован именно под ним в 1887 году. Попаданец как попавший под «перестройку» его не прочел в свое время