Господин следователь. Книга 13

Глава 10 Антон Павлович — 2

С Чеховым, конечно, поболтать интересно, но пора бы ему и честь знать. Мне же было страсть, как любопытно — куда же маменька с Леной уехали?

А гость чего-то мешкал, и, вроде, мялся.

Анечка — простая душа, быстро сообразила. Улыбнувшись, вежливо поинтересовалась:

— Антон Павлович, вам, наверное, по-маленькому приспичило? — Не дожидаясь ответа, крикнула: — Людмила, будьте добры — отведите господина писателя в сортир!

Бедный Чехов, которого, как говорят, смутить было сложно, аж подпрыгнул, но послушно отправился вслед за нашей горничной-гувернанткой. Верно, и на самом деле приспичило.

— Нет, как была козлушкой, так и осталась…

— А что такого? — невинно похлопала длинными ресничками Анька. — Сидит, мнется, нет бы спросить — где здесь сортир? Ты лучше вспомни, как сам однажды меня караулил.

Ну да, было такое в дороге. Аньке тоже захотелось по-маленькому, а сортир на станции оказался занят. Пришлось вести девчонку за кустик, потом стоять на страже, чтобы никто не спугнул. Да что уж там — если все вспоминать, то можно вспомнить, как мы однажды спали в одной постели. А что поделать? Свободная комната оказалась одна, постель одна, выбирать не из чего, а начальник станции только плечами пожал — дескать, все разобрано, и денег не надо, а брат с сестрой, так ничего страшного.

Но мы в тот день с Анькой так устали, что плюхнулись, и благополучно заснули.

— Чехова, наверное, придется на ночлег оставить, — сказала Аня. — Он мне сказал — дескать, с самого утра на ногах, а завтра первым поездом в Москву возвращаться.

— А где мы его разместим? — озадачился я. — В гостиной?

— Иван Александрович, мы ж не в Череповце, — вздохнула барышня, — здесь аж две гостевые комнаты, еще внизу комната есть, но она для приезжей прислуги.

Ну да, ну да… Я же не в Череповце, в своем доме, где проблематично устроить гостя на ночь, а уж тем более, не в своей однушке, в которой мы жили с Ленкой, а в двухуровневой квартире.

Или я просто не люблю оставлять гостей на ночь? Да что уж там — я вообще не люблю гостей. С друзьями нужно встречаться в кафе, в ресторанах, а впускать их в свой собственный дом? Нет, не хочу. И сам в гости ходить не люблю.

— Н-ну, оставляй, — кивнул я.

— Нет уж, это ты ему должен предложить, — хмыкнула Анька. — Ты мужчина, хозяйский сын, почти хозяин.

Я еще разочек кивнул — мол, все понял, и спросил-таки:

— Аня, куда моя жена — и твоя подруга усвистала, да еще и с маменькой?

— Как куда? К дедушке твоему. Ты же так к нему носа и не показал, а надо бы невестку представить. Опять-таки, он подарок хотел вручить. Знаю, что ты подарки не слишком любишь, но дедушка старался.

— А что он подарит? — полюбопытствовал я.

— Ваня, как барыни приедут, так и увидишь. — хмыкнул Анька. Потом хихикнула: — Козочку для тебя он точно, что не подарит.

— Вот-вот, — загрустил я. — Козочек мне не дарят, но я бы на письменный прибор согласился. Пусть даже на монументальный, на десять чернильниц.

— Так у тебя же есть? — удивилась барышня. — Потерпи, из Череповца привезут. А хочешь — я тебе свой отдам, у меня их три. Я и сама купила, а один Александр Иванович подарил. А третий… А, профессор Бородин подарил — мол, у него лишний. Не отказываться же?

— Хочу, — обрадовался я. — Я собирался лавку искать, где всяким-разным торгуют. В Окружном суде — сплошная нищета парагвайская.

Я вкратце обсказал, пожаловался, в какую попу угодил — и печи не топят, и предшественник нужные вещи из кабинета вынес, и вообще.

Пока рассказывал, явился Антон Павлович. Весь из себя благообразный и просветленный.

— Все как везде, — заметил великий писатель, потом поинтересовался: — Вам уже дали какое-нибудь дело, или нет?

— Пока нет. Я же еще первый день был на службе. То-се, пятое-десятое. Кабинет обживаю, канцелярскими принадлежностями нужно запастись, бумагой.

Я, покамест, своим домашним, за исключением отца, не говорил, что за дело меня ждет. А они особо-то и не спрашивали. А уж сказать при Чехове, который сотрудничает с несколькими газетами, что занимаюсь самым громким уголовным делом последних лет — нет уж, нет уж. Антон Павлович не журналист, но кто его знает?

— Ваня, я тебе все приготовлю, — пообещала Аня. — И бумаги дам, и пару склянок чернил. Само-собой — письменный прибор. Сам отнесешь или дядю Степана озадачить?

— Так уж, наверное, сам, — пожал я плечами. — Чего старика гонять?

— Какого старика? Ему еще и пятидесяти нет. А не гонять — совсем разленится. Целыми днями дома сидит, дурака валяет — мол, хозяин не приказывал… Я ему устрою веселую жизнь. Он тебе и замок купит, ты только скажи — какого размера, а деньги я ему выдам. Нет, — махнула Анька рукой. — Ты наверняка что-нибудь да напутаешь, лучше я сама к тебе забегу, посмотрю.

Я только развел руками, показывая — мол, приходится слушаться.

— Счастливый вы человек, — улыбнулся Антон Павлович. — Есть кому бытовые вопросы решать.

— Антон Павлович, у вас же целая прорва родственников? — удивилась Аня. — Как я поняла — вы их обеспечиваете, так пусть они вам помогают.

Чехов только поморщился и махнул рукой. Все ясно. Родственники на шее сидят, ножки свесили. Но обсуждать родственников с чужими людьми не стоит.

— Иван Александрович, уж если я сегодня навязался на вашу шею — имеется один небольшой вопросик… И он как раз касается моего родственника — младшего брата.

А, значит, родственников все-таки обсуждают, если для них что-то нужно.

Я выжидательно посмотрел на Антона Павловича, тот пояснил:

— Мой брат Николай — очень талантливый художник, но слабый человек. Учился в училище живописи, не доучился. Теперь болтается по Москве без паспорта. Боюсь, что его на воинскую службу заберут. А он уже с Шехтелем договорился, будут храм Христа Спасителя расписывать. У вас же большие связи. Дед — генерал. Нельзя ли как-то похлопотать?

Про то, что брат талантливый художник — это я знаю. И про то, что он слабый человек — тоже. Насколько помню — брал в редакциях авансы, деньги пропивал. И с Храмом Христа Спасителя та же история. Появлялся на пару дней, исчезал на недели, прихватив с собой казенные краски и кисти. И Шехтель уставал его отыскивать по Москве, неоднократно прощал. Хлопотать за такого? Я бы на месте родственников напротив, похлопотал, чтобы Николая Чехова в армию побыстрее отправили. Может, он хоть там пить бросит?

Мне на помощь пришла Аня.

— Если Иван Александрович пойдет к своему дедушке хлопотать за вашего брата, боюсь, генерал Веригин и его самого на службу отправит, да еще и вас за компанию. Но я могу написать своей подруге Манане.

— Манана — дочь князя Геловани, а князь — Московский окружной прокурор, — пояснил я и не преминул подначить. — Анна за время своего пребывания в Москве умудрилась ввести в моду козоводство.

— Козоводство — это бич нашего времени, — вздохнул Чехов. — Сестрица — уже давно не гимназистка, но вместе с подружкой обзавелась козой. Теперь они на пару ее доят, пытаются поить меня молоком — а я его терпеть не могу. Если похлопочете — буду премного благодарен.

Кажется, Антон Павлович не понял, что барышня, сидевшая перед ним, и на самом деле стала законодательницей новой моды. А похлопотать насчет Николая Чехова — похлопочем. Ох уж так похлопочем, что все семейство Чеховых будет радо.

Кажется, тема родственников себя исчерпала, и Чехов опять перекинулся на мою персону.

— А вам хотя бы не намекнули — какие дела вас ожидают? Анна Игнатьевна сказала, что вы теперь следователь по важнейшим делам. Стало быть, что-то серьезное.

Ну елки-палки. Писатель, он писатель и есть.

— Должность-то громкая, но на первых порах ничего серьезного не доверят, — выкрутился я. — Человек я здесь новый, себя пока не зарекомендовал. Вам же после выпуска не доверят вырезать аппендицит?

— Да мне даже зуб больной доверить нельзя, — улыбнулся Чехов. — Иначе, стану рвать по принципу — рви все подряд, авось, до больного доберешься. А уж аппендикс удалить… Чтобы хорошим хирургом стать, нужно в ассистентах походить годиков пять. Но в жизни-то все бывает. Понадобится, а коли опытного врача рядом нет — придется самому резать. А вам, скорее всего, придется заниматься просроченными паспортами.

Отстал Антон Павлович от жизни. Просроченные паспорта уже года три как передали в ведение полиции и мировых судей.

— А что нового в литературном мире? — перевел я разговор на другое, более интересное.

— А что именно? Суворин приболел, а я хотел у него на ночь остаться…

Мы с Анькой даже переглядываться не стали. Намек понятен.

— Останетесь у нас, какие проблемы? — пожал я плечами. — Думаю, родители возражать не станут.

Понятно, что возражать никто не станет, можно про то и не говорить. Но… Во-первых, я, все-таки, не хозяин дома, а во-вторых, очень бы не хотелось, чтобы ночевки Антона Павловича превратились в систему. У Чехова туберкулез, у него несколько родственников от этой болезни умерло. Боюсь.

— Вот это замечательно, — обрадовался Чехов. — Брать на одну ночь гостиницу — смысла нет, да и дорого, а ночевать на вокзале — неуютно.

— Устроим, — твердо пообещала Аня, потом спросила: — Так что нового в литературном мире? Как господин Лейкин поживает?

— Укоряет в черной неблагодарности Артамонова с Максимовым, а особенно — их сестренку Анну. Мол — в люди вывел, деньги платил, как графу Толстому, а они к Суворину переметнулись.

— Но фамилию Чернавского не называл? — поинтересовался я.

— Опасается вслух вашу фамилию называть. Однажды ляпнул — так это быстро до цензоров дошло, пообещали журнал закрыть.

— Вот это хорошо, — порадовался я. — Но, как мне кажется, немало литераторов обрадовались, когда Артамонов и иже с ним из «Осколков» ушли.

— Еще бы не обрадовались, — расхохотался Чехов. — Скажу откровенно — я сам обрадовался. Пока Лейкин вашего деревянного человечка печатал, «Обыкновенное чудо», да прочее, он почти весь номер вами и занимал. А нам, грешным, что останется. И плату снизил — не двенадцать копеек за строчку платить стал, а девять. Мол — не желаете, не держу. А теперь Николай Александрович мне письма шлет, в гости зазывает, коровой своей хвастается. Боится, что и я полностью к Суворину уйду.

— А что за корова такая? — удивился я.

— Да, чего коровами хвастаться? — поддакнула Анька.

— Лейкин же в прошлом годе не только почетное гражданство получил, но еще и личное дворянство, как благотворитель, — пояснил Антон Павлович. — Имение себе купил возле Тосно, живность там всякую развел. Вот, корову купил. Пишет — хотел ее в имение отправить, оставил в Петербурге, во дворе живет.

Анечка сузила глазенки, посмотрев на меня с укором. Чувствую — ждет меня очередная выволочка на тему — мол, козу не привез, а кое-кто в Питер корову везут!

Чехов, между тем, продолжил:

— Корова высокоудойная, обошлась ему в 125 рублей.

— Сколько? — обалдело переспросила Анька. — Корова за 125 рублей⁈ Да за такие деньги можно… — быстренько подсчитала барышня, — можно пять коров взять. А если телками, так и все десять. Нет, привирает господин Лейкин.

— Так может — голландская какая-нибудь, или немецкая? — предположил Антон Павлович.

— Нет, все равно дорого, — покачала головой Анна. — Даже если корову в Голландии брать, на наши деньги она рублей в сорок станет. Плюс перевоз — это еще столько же. Но это я считаю до Череповца, а из Голландии до Петербурга обойдется дешевле — морем, выгрузка сразу, и гнать не надо — не больше двадцати. Значит — шестьдесят рублей корова обошлась. Но по одной корове никто брать не станет — лучше оптом, так дешевле. Да никто из торговцев одну корову не повезет — опасно. И ногу может сломать, запоносить в дороге. Врет.

Антон Павлович Чехов от изумления снял пенсне, принялся его протирать. Протер, водрузил себе на нос.

— Анна Игнатьевна, позвольте вопрос?

— Позволяю, — кивнула Аня.

— Скажите, к вам уже кто-нибудь сватался?

— Впрямую не сватались — мне еще и шестнадцати нет, но предложения на будущее имелись, — сообщила Анька.

— Подожди, а кто еще, кроме статского советника, что в поезде был? — заволновался я. — Маменька писала, что приезжал какой-то хмырь, выдавал себя за моего сокурсника. Отца дома не было, он бы его с лестницы спустил.

— Кхе-кхе… — кашлянул Чехов. Я испугался — не кровохарканье ли, но он просто внимание к себе привлекал.

— Анна Игнатьевна, не сомневаюсь, что будет немало претендентов на вашу руку и сердце, — совершенно искренне сказал Антон Павлович. — Но если на меня — годика через три-четыре, найдет блажь, и я сделаю вам предложение…

— Я поняла, — кротко сказала Аня.

— Что вы поняли?

— Если вы решитесь ко мне посвататься, то я сразу должна бить вас по голове чем-нибудь тяжелым.

Антон Павлович опять принялся вытирать пенсне. Я даже заподозрил — а не завел ли он себе оправу с обычными стеклами? Может, у него со зрением вполне нормально? А в пенсне человек и выглядит серьезнее, а если хочешь сделать паузу — начни стеклышки протирать.

— Нет, я не предлагаю вам действовать настолько уж радикально, — сказал-таки Чехов. — Бить меня чем-то тяжелым по голове не стоит — голова мне еще пригодится, но вы просто мне откажите.

— Уговорили, — хмыкнула барышня. — Будем считать, что три года уже прошло, вы посватались, и я вам уже отказала. Я догадалась, что вы не любите умных женщин, а мне не нравятся мужчины, которые считают женщин глупыми.

— Анна Игнатьевна, мы с вами уже говорили на эту тему, — вздохнул Чехов. — Я понял свою ошибку, взял обратно свои слова.

— А что у вас за разговор был? — заинтересовался я.

— Антон Павлович считает, то есть, считал, что женщина-врач не способна стать ученым. Дескать — прошло тридцать лет, как женщинам разрешили заниматься медициной, но нет ни одной докторской диссертации женщины. Дескать — сама природа сделал женщину неспособной заниматься наукой. А я его попросила объяснить — как женщина-врач может защитить диссертацию, если ей постоянно ставят препоны? Как можно заниматься наукой, если мужчины изначально не доверяют женщинам? Да в тех же земских больницах жалованье у женщины на треть меньше, нежели жалованье мужчины, причем, они выполняют одну и туже работу.

— Анна Игнатьевна, я же принес вам свои извинения, — занервничал Чехов. — Я и сам много чего не знал. Но после нашего разговора навел справки. Оказывается, есть женщина, защитившая диссертацию[1], есть те, кто написал научные работы.

— Антон Павлович, я ваши извинения приняла, и то, что я только что сказала — это вам не в упрек. Это я Ивану объясняла, из-за чего мы повздорили.

— Ладно, дорогие медики, настоящие и будущие — сменим-ка тему, — предложил я. — Мне интересно— кто еще знает, что за псевдонимами Артамонов и Максимов скрываются Чернавский с Сизневой?

— В «Новом времени» — половина редакции знает, или догадывается. Но в целом, они не понимают — отчего автор не желает раскрыться? Это же не только деньги, но и слава. Некоторые считают, что Артамонов и Максимов — это вообще выдумка. Сидит какой-нибудь студент, за копеечку иностранные рассказы переводит, а Суворин их тискает. Но без вашего разрешения тайну псевдонима не раскроют. Понимают, что сразу из редакции вылетят. Уж на что Буренин…

Антон Павлович хотел употребить какое-то нехорошее слово, но не стал. Я же про Буренина даже не слышал, поэтому пришел на помощь:

— Редиска.

— Редиска? — не понял Чехов. — Почему редиска?

— Редиска, на жаргоне Ивана Александрович означает, что это нехороший человек, — авторитетно пояснила Аня.

— Нехороший — это еще мягко сказано, — усмехнулся Чехов. — Буренин — мерзавец. Он сейчас пасквили на Надсона пишет — мол, симулирует смертельное заболевание, чтобы собрать побольше денег, да пожить на чужой счет, а как поэт он полное — не при барышне будь сказано, дерьмо. Так вот, даже Буренин, которому Суворин прощает все, и тот помалкивает. Знает, о ком можно гадости писать, о ком нет. Максимов и его рассказы о Крепкогорском, «Волшебник Изумрудного города» — это огромные деньги! За эти деньги Суворин не то, что лучшего друга, а мать родную со службы уволит. Но дело-то не только в деньгах. Ежели кто на Максимова замахнется — поклонники Крепкогорского подкараулят и бока намнут. Но самое главное — вас ведь и критиковать-то неинтересно.

— Почему? — удивился я.

— Была против вас парочка статей, ждали реакции, не дождались. И что? Интересно критиковать тех, кто на критиканов обижается, — пояснил Чехов. — Того, кто письма ответные пишет, кто в мировой суд подает, а то и драться приезжает в редакцию. А ни Максимов, ни Артамонов не отвечают — дескать, пишите, не жалко. Дают понять, что критика им неинтересна.

Правильно. Как говорил мой друг, один из авторов АТ — зачем кормить троллей? Им всякий скандал в радость, а тебе потерянное время, и сплошное расстройство.

— Так ни Максимов, ни Артамонов критические статьи не читают, — усмехнулся я.

— У них на то времени нет, — поддакнула Анька. — Дай бог нужные-то книги прочесть, статьи, куда уж нам критику? А мне еще приходится наверстывать то, что раньше не успела прочесть. Какие уж книги в деревне?

— Анна Игнатьевна, вы бы своим крестьянским прошлым не бравировали, — с досадой сказал Чехов. — Для кого другого сойдет, но я-то знаю, как крестьянские девки выглядят. По вам же видно, что у вас и бонны с гувернантками были, и гимназия за спиной.

Ладно, что не сказал, что на Анькиной мордочке среднее образование нарисовано, а ведь мог бы.

Анька не выдержала, уткнулась в мое плечо и тихо захрюкала от смеха. А Чехов, довольный тем, что смог так быстро «расколоть» дворянку, выдающую себя за крестьянку, сказал:

— Нет, я все равно удивляюсь. А вы с кем-нибудь из наших великих переписываетесь? С Толстым там, с Лесковым или с Григоровичем? Можно же с ними познакомиться, пообщаться.

— Великих нужно почитать издалека, — важно сообщил я. — Книги читать, биографии изучать. А познакомишься, пообщаешься, так выяснится, что великий или выдающийся — это какой-нибудь желчный старикашка, а то и просто засранец. Лучше не разочаровываться. А если приличный человек, вроде вас — то к чему у него время отнимать?

Антон Павлович слегка смутился, но разубеждать нас не стал. Пора с окололитературной темы уйти.

— Антон Павлович, вы, давеча, интересовались — какое мне дело поручат? Это из любопытства, или как?

— Да и так, и этак. Нынче в газетах настоящая война развернулась, — пояснил Чехов. — Наше время считает, что Миронович невиновен, а «Новости» стоят на том, что коли сластолюбец и ростовщик, так непременно убийца.

— А наше время — это что за газета? — не понял я.

— А, так это «Новое время». Я уж так говорю — мол, наше время. Еще в медицинских газетах много статей — доктора обсуждают причину смерти Сарры. Задумал я рассказ либо повесть написать, о женщинах-психопатках.

Художественно-литературные издания — так и бог с ними, а вот медицинские газеты — это интересно. Их нужно обязательно отыскать, и внимательно изучить. А вдруг там отыщу нечто такое, что мне поможет в расследовании?

[1] Надежда Суслова. Правда, ей пришлось защищать докторскую диссертацию в Цюрихе