Господин следователь. Книга 13

Глава 14 Семейная обида

Антон Павлович, чтоб его. Я же говорил, что с писателями надо держать ухо востро. А еще лучше — не подпускать их на пушечный выстрел ни к себе, ни к своей семье. Не прошло и недели, как в «Московском листке» появился не то фельетон, не то юмористический рассказик под названием «Ужин аристократов». Автором выступил некий «Брат моего брата». Кому-то этот псевдоним ничего не скажет — мало ли братьев, но я то знаю, что это один из псевдонимов Антона Павловича. В «Московском листке» печатается еще и старший брат Антона — Александр Павлович.

Да и стиль, надо сказать, именно чеховский. С легким юмором, переходящим в сарказм, без излишнего морализаторства.

Описал он наше семейство, в общем-то, и неплохо. Здесь и глава семьи — тайный советник N., занимающий важную должность в министерстве, уставший до такой степени, что ему не хочется отвечать на вопросы домочадцев, и единственная просьба — не играть на рояле, потому что рояль расстроен. Его сынок — небесталанный писатель, служащий чиновником лишь для того, чтобы подчеркнуть ущербность тех авторов, которые зарабатывают литературным трудом. Сам писатель-чиновник ничего не читает — зачем читать, раз он пишет? Не имеет авторитетов в мире литературы, критиков презирает и считает, что единственным критерием критики является «нравится или не нравится». А встреча с какой-нибудь литературной «мелочью», вроде графа Толстого, или Григоровича — зря потраченное время, что только испортит его литературный стиль. В переписку с коллегами по творческому цеху или поклонниками вступать не желает, чтобы не давать никому повода для хвастовства в знакомстве со знаменитым писателем.

Чиновник-писатель — довольно-таки скучный человек, не способный не то, что на порыв, но даже на рюмочку водки за ужином.

Маменька — дочь отставного генерала, определенная в наставницы курсисток, переживает, что барышни на переменах строем не ходят, песен солдатских не знают. И было бы правильно, если бы курсисткам дали какую-нибудь фельдфебельшу, чтобы та научила их дисциплине.

Немножко прошелся по невестке — 'красивой, но меланхоличной барыньке, не понимающей — зачем она вышла замуж за такого скучного человека? И не рановато ли в восемнадцать лет выходить замуж за тридцатилетнего старика? Она бы могла, как ее сверстницы танцевать, бегать по гостям, целоваться в саду с кадетами, а теперь приходится переписывать рассказы мужа, потому что у того хромает орфография, а почерк такой, что позавидует пьяная курица. Разве может быть гениальным писателем человек, не умеющий красиво и правильно писать?

Но больше всех досталось младшей представительнице семьи — гимназистке, считающей себя самой умной, державшей в своих цепких ручонках не только прислугу, но и самого тайного советника, прекрасно знающей — сколько в мире проживает людей, отчего звезды не гаснут и отчего Китай до сих пор не напал на Россию, но искренне полагавшей, что караваи хлеба растут на деревьях, козу можно скрестить с крокодилом, а женский ум превосходит мужской, потому что именно женщины рожают мужчин.

Вишь, не поверил Чехов, что наша Анечка из крестьян, вот и решил малость передернуть. Отомстил девчонке.

Кажется, если бы Чехов написал о ком-то другом — только бы посмеялись. А мы все дружно обиделись. Еще бы — мало нам, так он еще и нашего кота приплел. Кузьма, видите ли, его утром обидел.

Обиду мы обсуждали за ужином.

— Писаку этого, чтобы в наш дом больше ни ногой, — твердо заявил отец, укоризненно посмотрев на меня. Фыркнул: — Усталый тайный советник, засыпающий за стаканом чая, бормочущий — что там в ведомстве происходит в его отсутствии? А вдруг домовые резвятся? Бумаги перепутают — беда будет. Ладно, что не тараканы.

Батюшке «Московский листок» уже и подчиненные поднесли, и министр. А вычислить, кто скрывается под буковкой N., — не так и сложно. Тайных советников в империи не завались, а уж чтобы у тайного советника имелась супруга — начальница курсисток (пусть учащихся, но это неважно), да еще с отцом-генералом, так и искать не нужно. Скверно, что господин Чехов еще и меня вложил, пусть и обещал не раскрывать тайну моего псевдонима. Конечно, тайну он не раскрыл, но…

— Да, Иван, батюшка прав, — поддакнула маменька. — Очень неприятно, если в твой дом приходят люди, которые платят черной неблагодарностью. Отца-генерала зачем-то приплел?

Вообще-то, принимала Анька, и это была ее идея оставить Антона Павловича на ужин, да еще и определить на ночлег. Но что с девчонки взять? Решение-то все равно мое. Мог бы и отказать. А я, из-за него, из-за гада, в пять утра встал, яичницей кормил, да еще и кофе лично варил. Яичницу писатель припомнил — дескать, за ужином семья поглощала устриц, привезенных из Лозанны, пулярок, шампиньоны, а гостю на завтрак подали оладьи и яичницу.

Молодец, что про кофе ничего плохого не написал, иначе убил бы. И почему устрицы из Лозанны? Пулярка — это у нас кто? Птица? А вместо шампиньонов мог бы про трюфели написать, они дороже.

— Так кто ж его знал? — вздохнул я. — Пришел, вроде, по делу — по поводу нового спектакля, жалко его стало — в Петербург приехал на один день, гостиницы нет. Впредь мне наука.

— Нет, это не Ваня виноват, это я, — повинилась Аня, не любившая, если кто-то берет ее вину на себя. — Это я предложила Антона Павловича на ночь оставить.

— Мерзавец он, — внесла свою лепту и Леночка. — Ладно, что меня обозвал меланхоличной, почти что дурочкой, но зачем Ваню-то так обидел? Старик, видите ли, тридцать лет. И какое его… песье дело, когда замуж выходить?

— Ну, это-то положим, не самое страшное, — отмахнулся отец. — Про возраст Ивана писака не знает, а коллежским асессором и кавалером как раз к тридцати годам и и становятся.

— А почему — мнящий себя гениальным? — не унималась Лена. — Рассказы, а особенно сказки, что Ваня пишет, гораздо лучше, чем-то, что Чехонте карябает.

Определенно, Антон Павлович обзавелся в нашем доме врагом. Кажется, и приятно, что Леночка так расстроилась из-за меня, но и стыдно. Ваня свои произведения не пишет, а подворовывает у других. Но он в этом не признается. Алексею Николаевичу Толстому еще только три года, а Евгений Шварц, вроде бы, еще даже и не родился[1].

— Чехов-то у нас врач? Жаль, на службе не состоит, а иначе можно бы ему выписать направление куда-нибудь, вроде Сахалина. Пусть бы он там арестантов пользовал, — задумчиво произнес отец. — У меня как раз на Сахалине врачей не хватает. Позавчера докладывали — один помер, второй спился, третий к гилякам жить ушел. Теперь вот, ищут его по всему острову. Или, можно и без службы куда-нибудь определить… поговорить, что ли, с Московским градоначальником? Выслать в административном порядке на пару годиков. Поживет в деревне — можно даже не слишком далеко, в Архангельскую губернию определить, или Вологодскую, ума накопит.

Ой-ой… А ведь рассерженный товарищ министра внутренних дел запросто может бяку сделать. Отыскать у Чехова какое-нибудь прегрешение? Да запросто. И в ссылку, на пару лет.

— Только, ты ведь не станешь ничего этакого делать? — поинтересовался я.

— Конечно не стану, — усмехнулся отец. — Личные счеты из-за какого-то фельетона сводить? Да я себя уважать после этого перестану. Это уж я так, помечтал вслух.

— А надо бы Чехова наказать. Пусть бы в деревне коз посчитал, и за крокодилами бегал. Ладно, что нас обидел, так еще и Кузеньку оскорбил, — мрачно сказала Анька. — Видите ли — сидел в засаде, и на гостя напрыгнул! Подумаешь — серебряную цепочку перекусил. У Ивана он золотую перекусил, и ничего. А может, у Кузеньки зубки режутся?

Анька умница. Знает, как разрядить обстановку. Несмотря на обиду, нанесенную Чеховым, семейство расхохоталось. Леночка соскочила со стула и отправилась разыскивать наше рыжее чудовище. Или сокровище?

Сокровище, разумеется, было неподалеку — посматривал, не удастся ли что-то спереть со стола? Обычно, за ужином на руки Кузьку никто не брал, но на сей раз было сделано исключение — Леночка котика ухватила, Ваня с Аней погладили, а батюшка одобрительно сказал:

— Вот, хоть один человек — пусть и кот, да постоял за честь семьи.

— Плюньте, — посоветовал я. — Иначе получается — мы обиделись, значит, писатель будет доволен. А если кто-то вопросы станет задавать, так пожимайте плечами и посылайте в «Московский листок». Пусть у брата, спрашивают. Мы-то здесь причем? Месяц-другой пройдет, все уляжется, зато Антон Павлович гонорар получит.

Не исключено, что триггером послужила еще и зависть. Начинающим драматургам, как я недавно узнал, платят два процента от сборов за один акт, а нам целых сорок за три. Есть разница?

— Ага, рубля три заплатят, — хихикнула Аня. — Он жаловался, что «Московский листок» по трешке за рассказ платит.

— Рубль ему послать, что ли, как компенсацию за цепочку? — задумчиво предложил отец. — Или — тридцать серебряных гривенников?

— Жирно серебряными, — решила Анька. — Лучше я в «Московский листок» рубль пошлю, от имени Кузьки.

Рубль от кота на ремонт цепочки семья одобрила. А заодно Чехов поймет, что его псевдоним раскрыт.

— Ты Манане еще не писала? — поинтересовался я.

— Писала, — кивнула Аня. — Она мне не так давно сообщала, что в Московском суде должность судебного рисовальщика вводят, я и предложила Чехова-младшего взять.

Вот как интересно! Судебный рисовальщик? А почему не в Санкт-Петербургском суде?

На секунду установилось молчание, но никто не стал предлагать Анечке отозвать предложение обратно. И вообще — что сделано, то сделано. А мстить… Нелепо, если честно. Но рубль отослать надо. И отомстить я немножечко отомщу. Давал себе клятву ничего не красть у Антона Павловича, но он сам напросился. Рассказ про Ваньку Жукова пока не опубликован, это я точно знаю. Сам рассказ дословно не помню, но близко к тесту. Антон Павлович, наверняка уже сделал себе пометочку в записной книжке или набросок. Конечно, у меня получится хуже, нежели у самого Чехова, но…

Что ж, пусть пишет, только теперь ни один редактор у него похожий рассказ к печати не примет. Не поймет намека, так у меня в запасе еще и «Дуэль» имеется, и «Дама с собачкой». Некрасиво, конечно, ну так не я это начал.

— А я вам давно говорю — ерунда эта ваша литература, — загремел вдруг отец. — Спектакли еще надумали… Вы бы еще в актеры записались! Денег вам мало? Анна, ты мне скажи — сколько тебя нужно?

— Александр Иванович, мне нисколько не нужно, — оторопела Анька. — У меня все есть.

— Вот-вот, ничего ей не нужно, а нужно, чтобы было нужно, и чтобы ты у меня деньги просила!

— Саша, ты чего? — удивилась маменька.

— А так, наболело… — с обидой покосился отец на Аньку. — Послушаешь, иной раз, как подчиненные жалуются — мол, дочка на новое платье деньги просит, а оно пятьдесят рублей стоит! Пятьдесят — даже для директора департамента дорого. А эта… козлушка, у меня ничего не просит.

— А я не козлушка вовсе, а вполне себе приличная барышня, — надула губы Аня.

Батюшка тут же взял на полтона ниже, заволновался:

— Анечка, ты не обижайся, это же я любя. — Отведя в сторону правую руку, попросил: — Ну, иди ко мне, маленькая моя, обниму хоть…

Анечка быстренько подскочила к батюшке, позволила заключить себя в объятия, сама обняла господина товарища министра.

— Ладно, Александр Иванович, я ж тоже не всерьез.

Мы с Леночкой, чтобы не рассмеяться, сделали вид, что увлечены Кузьмой, который вольготно развалился на коленях у моей супруги.

Прав господин литератор — крутит нашей семьей барышня.

Батюшка, наобнимавшись с Анькой, наехал теперь на меня:

— Иван, ты сейчас столько получаешь, что генерал позавидует, а я тебе половину дохода от имения отписал, разве забыл?

— Забыл, — повинился я.

Да, ведь отец и на самом деле говорил, но я мимо ушей пропустил. К тому же — те деньги, которые ты не видишь, не зарабатываешь — так они, вроде, и не твои.

— Так и на кой-тебе эти копейки? В банкирскую контору Юнкера тебе ежегодно станет поступать половина доходов, — принялся объяснять отец. — Сама контора в Москве, но у нас имеется филиал. Сходи, уточни, сколько тебе за прошлый год перечислили. Должно быть не то пятнадцать, не то двадцать тысяч. Проценты там небольшие — за год лишь два набегает, но, что хорошо — ежели, вы с Леночкой, за границу соберетесь съездить, то много денег с собой можно и не брать. Две или три тысячи. А деньги можно телеграфным переводом из «Юнкера» запросить и перевести почти в любой европейский банк. Нужно лишь заранее справиться — с какими банками контора сотрудничает? Но точно знаю, что и с Парижем, и с Берлином, и с Веной есть связь. И что-то с Италией. Не то в Риме, не то в Неаполе. Если что — так и этого хватит. Европа-то, она маленькая. Деньги заканчиваются — сел в поезд, поехал, заказ сделал.

— Еще можно на почте телеграфом деньги заказать, — подсказала Анна. — Правда, у европейцев процент за доставку разный — в Италии шесть процентов берут, во Франции два. Но это я потом уточню, и вам запишу.

— А в Европу не поедете — так черт с вами, экспедицию снаряжайте. Хоть на Кольский полуостров, хоть на Колыму. Деньги-то есть не станешь, их надо тратить.

— Лена, а мы с тобой за границу хотим? — посмотрел я на жену.

— Хотим, — радостно закивала Леночка. — Я давно мечтала Париж посмотреть, а еще в Венеции побывать. А вы с нами поедете?

В принципе, ни родители, и ни Анька в в свадебном путешествие нам не нужны, но спросить нужно.

— А тут уж, как по времени совпадет, — сказал отец. — У Ивана задание, он раньше осени со своим делом не разделается. А у наших учащихся дам, — кивнул отец на маменьку и Аню, — как раз лето свободное. И я собирался на лето отпуск просить — нужно по нашим поместьям съездить, глянуть — не слишком ли управляющие заворовались?

— И младшенькую с собой возьмешь? — кивнул я на барышню.

— Как же без нее-то? — хмыкнул отец.

М-да, не завидую я управляющим. Анечка все приходно-расходные книги проверит, если они имеются, а нет — так и без этого мужикам душу вытрясет.

— Я в Череповец собиралась на недельку, может на две, а потом уж вместе с Александром Ивановичем и маменькой поеду. Лена, поедем вместе? Анну Николаевну навестишь?

Леночка только вздохнула и покачала головой.

— А Ваню здесь одного оставить?

— Нет, одного оставлять нельзя, — согласилась Анька. — Он сразу в разгул пустится — одну яичницу с салом станет есть, да кофий по ночам пить. И прислугу распустит.

— Тут уж вы сами решайте, — махнул отец рукой. — А государь еще напомнить просил, что Иван ему концерт обещал. Он не торопит, все понимает — дело у тебя серьезное, но просил сказать — имел неосторожность детям сказать, что автор «Обыкновенного чуда» и прочих сказок, еще и поет хорошо.

— Концерт? — в сомнении пробормотал я.

— Вань, ты же сам государю пообещал? — удивился отец.

— Вишь, пообещать-то пообещал, но сейчас засомневался.

— А в чем ты засомневался? И почему?

Я призадумался. И впрямь — император просил, а я, и на самом деле, пообещал спеть несколько песен для царской семьи. Но что-то меня смущало. Как всегда, принялся думать вслух:

— Понимаешь, одно дело гостей у дедушки развлекать, — дед-то родной, надо его уважить, или друзей — у того же Абрютина, или, пусть даже подружек у Ани. А здесь перед разной придворной шушерой петь.

— Ну, Ваня, теперь деваться некуда, за язык не тянули, — покачал головой отец. — А шушера придворная… Ты, сын, не переживай раньше времени. Песни твои государю очень понравились, думаю, он и на этот раз доволен останется. А коли государю понравится, кто же осмелится всякие глупости говорить? Еще…

Отец слегка смутился или сделал вид, что смутился.

— Я государю сказал, что Иван с супругой поет еще лучше, чем один. Мол, на свадьбе-то дуэтом душевно пели. А он ответил — дескать, будет очень рад услышать обоих, если, конечно, Елена Георгиевна того пожелает. И на концерт он всю семью пригласил.

— И меня? — поинтересовалась Анна.

— А ты что, не семья, что ли? — удивился отец. — На бал придворный тебе пока не положено — мала еще, или на обед, а на концерт можно. Но Леночка-то согласна дуэтом с супругом спеть? Пожелаешь?

— Пожелаю, — кивнула Леночка. — Зря мы, что ли, с Иваном песни разучивали?

Ну да, песни мы с Леной учили, но надо теперь свой репертуар пересмотреть. Если там дети будут, то придется что-то сказочное исполнить.

— А когда концерт? — поинтересовался я.

— В июне вся семья государя на юг уедет, вернется в августе. Думаю, раньше конца августа и не выйдет.

Эх, ну зачем же я вообще стал петь и играть? Да еще и Леночку втянул?

— Еще государь тебя очень просил, чтобы ты эту песню не пел… Он название не запомнил, ну, ты понял, — дополнил отец. — Там дети будут, а если взрослые рыдать начнут — неудобно получится.

[1] Да, до рождения Евгения Львовича осталось еще 11 лет.