Господин следователь. Книга 13

Глава 19 Ватсон, но не доктор

Это только в Череповце начальство стучалось, прежде чем открыть дверь в кабинет подчиненного. Здесь же стучат лишь курьеры, канцеляристы, да еще те, кого я вызывал на допрос.

Вот и сейчас, дверь открылась и ко мне ввалился мой непосредственный начальник — товарищ окружного прокурора Бобрищев-Пушкин. Он мне как раз и нужен. Хотел к нему сам зайти, посоветоваться, и дать кое-какие бумаги на подпись. Только я открыл рот, чтобы сказать что-то вроде о звере, что бежит на ловца, но тут же его закрыл, потому что коллежский советник явился не один, а со спутником. Судя по партикулярному платью, не из судейской братии, а человек посторонний. Лет так, пятидесяти, может и помоложе, но борода возраста прибавляет. Но кто у нас нынче не бородатый? Пожалуй, только я.

— Иван Александрович, доброго вам утречка, — проворковал Бобрищев-Пушкин. Пожав мне руку, кивнул на своего спутника: — С вами давно желает познакомиться мой старинный друг — он, кстати, известный литератор и журналист. Не обессудьте, что я не договорился с вами заранее, просто он был неподалеку, заглянул ко мне по старой памяти, а я и решил, что лучше к вам сразу зайти. Вы у нас человек занятой, всегда в делах, трудно на месте поймать.

— Александр Михайлович, если меня нет на месте, то я где-то по служебным делам, — возмутился я. — И вам я всегда докладываю — куда пошел.

— Знаю-знаю, — перебил меня товарищ прокурора. — Я же вам не в упрек. Вы человек дисциплинированный, инструкции чтите. Вижу, что сразу бумаги свои попрятали…

Бумаги я никуда не прятал. Просто, при появлении в кабинете посторонних людей, автоматически закрыл том дела, положил его «лицом» вниз, а свои листы отодвинул подальше, придавив пресс-папье. Оправдываться не стал. Незачем кому-то читать служебные бумаги. А если товарищу прокурора что-то нужно — извольте, выдам.

Начальник придираться не стал.

— Ну, Иван Александрович, знакомьтесь.

— Ватсон, — представился литератор и журналист, протягивая мне руку.

— Простите? — слегка оторопел я. — Ватсон?

Оторопеешь тут. Может, ожил литературный персонаж и пришел требовать объяснения — что за Кузякин такой?

— Именно так. Ватсон Эрнест Карлович.

— Очень приятно, — поклонился я. — Чернавский Иван Александрович.

Чтобы как-то «заполировать» удивление, сказал:

— Эрнест Карлович, а я не мог встречать ваше имя в журнале «Вестник Европы»?

«Вестник Европы» я и читал-то всего пару раз, но имени Ватсона не встречал. Но ничего страшного. Уже знаю, что «Вестник Европы» один из наиболее уважаемых журналов в кругу интеллигенции. Напечататься там — все равно, что автору-«электронщику» получить предложение от «бумажного» издательства. Если он там печатался — будет приятно, что имя на слуху, а нет… Все равно будет приятно.

Точно же, угадал! Ватсон сразу расцвел, закивал:

— Наверное, вы читали мой перевод «Дочери фараона» Георгия Эберса?

— Да, совершенно верно, — кивнул я. — Отличный роман, замечательный перевод. Точное знание бытовых деталей. И, что замечательно — автор выдающийся археолог, а ученые не часто пишут романы. А тут все совпало. Талант историка, талант писателя, мастерство переводчика. Мне у Эберса очень «Уарда» нравится. Если бы не этот роман, не знал бы, что в Древнем Египте существовали парасхиты — каста отверженных, без которой, тем не менее, невозможна загробная жизнь.

Так, а чего это Ватсон на меня так уставился? Или, я опять что-то не то ляпнул? Точно знаю, что Эберс написал роман про Уарду, девочку из семьи парасхита — бальзамировщика трупов, в которую влюбился сын фараона. Или роман еще не написан? И как я выкручиваться-то стану? Сколько раз себе говорил — держи рот на замке!

— Я как раз работаю над переводом романа, — признался Ватсон.

Ах, вот оно что. Роман написан, но не переведен. Уже легче.

— С удовольствием прочитаю русский перевод, особенно в вашем исполнении, — широко улыбнулся я. — Историей очень интересуюсь, поэтому и на немецком читать приходится, но лучше бы на языке родных осин. Служба, уголовные дела, а тонкости немецкого языка ускользают от внимания, а иной раз и понимания.

— Эрнест Карлович — выпускник историко-филологического факультета, кандидат Московского императорского университета, как и вы, — принялся нахваливать своего приятеля Бобрищев-Пушкин. — К слову — любимец профессора Соловьева, мог бы и сам стать профессором, если бы не недоброжелатели.

— Мне кажется, если человек увлечен историей, он станет ей заниматься на любой должности, и на любой службе, — выдал я «мудрую мысль». — А то, что Эрнест Карлович не стал профессором, возможно, что и к лучшему.

— Это почему же? — насторожился Ватсон.

— Так нервы целей, — пояснил я. — У вас есть время для занятия любимым делом, но, в тоже время, не тратите свое здоровье на то, чтобы обучать истории всяких лоботрясов.

— Нет, Иван Александрович, вы не правы, — вступил в разговор Бобрищев-Пушкин. — Учиться идут отнюдь не лоботрясы, а молодежь, желающая приобщаться к знаниям.

Ага, к знаниям. В моем времени добрая треть выпускников школ шла учиться, чтобы в армию не идти. Четыре года на бакалавра, еще два в магистратуре, а там уже и возраст призывной вышел. Встречал я пару раз своих бывших студентов — консультанта в торговом центре, а еще курьера. Да и нынче, как я узнал, имеются подобные мотивы. Студенту положена отсрочка от выполнения воинской повинности, а потом, если он пойдет в чиновники, так и освобождение. Учителей тоже в армию не тягают, если что.

— А тому, кто сам постигает знания, хочется ими поделиться с другими, — дополнил Эрнест Карлович.

— Не стану спорить, — развел я руками. — Да, позвольте вопрос? Доктор Джон Ватсон вам, часом, не родственник?

Разумеется, вопрос нелепый, но как же его не задать? Вон, до сих пор примеряюсь к магазинам готового платья — не прикупить ли костюм-тройку, как у Ватсона? То есть, как у Соломина. А еще в комплект к тройке и пальтецо, и кепку из этой же ткани?

Наверное, задаться целью, так и ткань можно отыскать, и все пошить. Только, куда мне все это? Все равно почти постоянно хожу в мундире. Имеется один комплект «гражданской» одежды — так мне и хватит.

— Джон Ватсон? — с сомнением покачал головой литератор и переводчик. — А он именно Джон? Не Иван? Не Иоанн?

— Именно Джон. Джон Хэмиш Ватсон. Или Уотсон, — принялся самозабвенно я врать. — Сам англичанин, военный врач, служил в Индии, потом в Афганистане. Чин не припомню, но не выше капитана. Он откуда-то из Туркестана ехал, собирался в Петербурге сесть на какой-нибудь корабль, чтобы домой попасть. А уж как к нам попал — не рассказывал. Мы с ним в прошлом году вместе из Москвы ехали, разговорились. По-русски он разговаривал также, как я по-английски, но общий язык нашли.

Соврать, что Джон Ватсон мог к нам попасть из Афганистана как английский шпион, и был взят в плен, язык не повернулся.

— Точно сказать не могу, вполне возможно, что родственник, — пожал плечами Эрнест Карлович. — Наверняка у моего прадеда в Шотландии родственники остались, но связь потеряли. Так там Уотсонов, все равно, что в России Владимировых или Васильевых.

Ну-ко ты, а доктор Ватсон, оказывается, шотландец. А ведь у Конан Дойла о том не сказано.

Вступительная часть затянулась, неудобно держать гостей на ногах. Да я и сам стою. Кивнув Ватсону на стул для посетителей, спросил у Бобрищева-Пушкина:

— Александр Михайлович, вы посидите с нами?

Сам же принялся вытаскивать из-за стола свой собственный стул. У меня же их и всего-то два! Придется либо на стол взгромоздиться, либо на подоконник.

К счастью, помощник окружного прокурора заявил:

— Нет, у меня дела. Просто я сам привел Эрнеста Карловича, чтобы вы его сразу не выгнали. Жаловались на вас, что дома вы журналистов не принимаете, а на службе вас не поймать.

— Так нечего журналистам у меня дома делать, — хмыкнул я. — Зашел тут один писака… правда, он доктором представился, так такого понаписал!

— Это вы про Чехова? — заинтересовался Ватсон.

— А про кого же еще? — хмыкнул я, отметив, что все псевдонимы Антона Павловича уже ни для кого не секрет. А я-то считал, что один такой умный. — Знал бы, кто нашу прислугу от поноса лечил, сразу бы выгнал. Понос, он рано или поздно пройдет, а писаки нет.

— Прислугу? От поноса? — растерялся родственник доктора, а мой начальник, собиравшийся выйти, остановился.

Прости, Антон Павлович, но ты сам виноват.

— Ну да, прислугу, — хмыкнул я. — Для себя-то мы кого-нибудь поприличней бы подыскали. Да что там — у меня младшая сестра в Медицинском училище учится. А там и Бородин преподает, и Зеленский. Или Зелинский? Вечно их путаю. А тут, прихожу со службы, отцовский камердинер говорит — дескать, господ дома никого не было, а у кухарки запор случился, а у горничных понос. Дворника отправили доктора отыскать, а тот и привел. А коли привел — так не выгонять же? Клизму он кухарке поставил, вроде, та облегчение получила, а горничных так и не вылечил.

— От поноса хорошо черемуха помогает, — авторитетно заявил Бобрищев-Пушкин. — Специально сушеные ягоды велю покупать. Взять пару фунтов — всей семье на год хватает.

— Вот видите, — развел я руками. — Вы знаете, а Чехов и такой ерунды не знал. Выписал какую-то дрянь, не помогло. Пришлось потом настоящего врача вызывать.

— Так за стол его никто не сажал? — осторожно поинтересовался Ватсон.

— Почему не сажал? Сажали. И ужином его накормили. А куда же девать? Все-таки, доктор пришел, не коновал, да и мы, не аристократия какая-нибудь, а семья трудящихся служащих. Мы ему даже гостевую комнату отвели — как же, человеку в Москву надо ехать, а поезд с утра.

— На Москву еще ночной поезд идет, — сообщил Бобрищев-Пушкин. — Я сам, когда в Новгороде служил, а надо было по делам ехать, на ночной садился.

— Так поздно сообразили, — признался я. — Мы сами ночным ездим. Видимо, Чехову просто хотелось у нас в гостях побывать. А вот зачем — ума не приложу? Сестренка еще мала, чтобы за ней ухаживать, да и…

— Да и батюшка ваш не допустит, чтобы его дочь с доктором и писакой амуры крутила, — хмыкнул Бобрищев-Пушкин. — Для дочери тайного советника жених нужен повыше, да посолиднее.

Эх, бедный мой батюшка. Кажется, Аньку уже и на самом деле за его дочку считают.

— Повыше, да посолиднее — сердцу-то не прикажешь, но то, что Чехова больше в наш дом не пустят, это точно.

— А что вас больше всего обидело? — поинтересовался Ватсон. Ишь, даже глаз прищурил, словно охотник, выцеливающий дичь. Литтенбрант литературный.

— Не скажу, что он нас чем-то обидел — не того полета птица. Удивил. А уж напридумывал… Всем от него досталось. И родителям, и сестренке, и даже коту — вишь, цепочку копеечную у него Кузя перекусил. Мы ему рубль послали, чтобы не плакал. Разве что, про меня правду написал. Про мои занятия литературой.

— Да?

Эрнест Карлович аж придвинулся вместе со стулом.

— Так точно. Про меня написал, что небесталанный писатель, так это в точку. Уж сколько я протоколов понаписал, так ни одному литератору не снилось! Граф Толстой в таком количестве бумагу не переводит. А уж когда пишешь для прокурора обвинительное заключение — это вообще, лебединая песня! Прокопенко бы почитал — от зависти помер.

Интерес на лице Ватсона сменился легким разочарованием. Зато в дело вступил Бобрищев-Пушкин:

— А вот ходят слухи, что Павел Артамонов и Дмитрий Максимов — самые популярные авторы нынче, это Иван Александрович Чернавский.

Они что, перекрестный допрос решили затеять?

— Александр Михайлович, вы же сами видите, — вздохнул я, показывая на свой письменный стол. — Тут бумаги, здесь… и вон там, в шкафу… тоже они же. Пишу-пишу, аж дым из ушей. Когда беллетристику-то писать? Чтобы писать — свободное время нужно, а где его взять? А в Череповце у меня вообще был полный завал. Тут убийство, там кража. Вот, даст бог доживу до пенсии, начну детективы писать. Что-нибудь… про историческое краеведение и провинциальную уголовную хронику. Кому вообще в голову взбрело, что Артамонов и Максимов — судебный следователь Чернавский? Не исключено, что сам Чехов и придумал. Он же мастер разводить литературные мистификации. К нам явился под личиной доктора, это уже потом узнали, что он писатель. Рассказы у него очень талантливые, фельетоны забавные. А уж «Драма на охоте» — отличный образчик детективной повести.

— Нет, это скорее пародия, — покачал головой Бобрищев-Пушкин.

— Пародия? — удивился я. Что-то я ничего пародийного не усмотрел ни в самой повести, ни в фильме.

— Ну как же? — принялся разъяснять товарищ прокурора. — В «Драме на охоте» господин Чехов — Чехонте, демонстрирует штампы наших российских писателей. Имеется граф Карнеев — представитель старой аристократии, проводящий свои дни в распутстве, пьяных загулах, проматывая богатство, которое его пращуры добывали. Оленька — дочка сумасшедшего лесничего, девушка «в красном», на первый взгляд — романтическая особа, а-ля Тургеневская барышня, а на поверку оказывается распутной женщиной, которая вышла замуж за старика Урбенина по расчету, но, обманувшись в своих ожиданиях, прыгает из постели одного любовника, в другую постель. Пшехоцкий, говорящий с польским акцентом, мерзавец, втершийся в доверие к графу, а потом ограбивший своего благодетеля до нитки. Как же нам без мерзавца-поляка-то обойтись? Зиновьев — он же Камышев, судебный следователь, который на службу не ходит, а если и ходит, то для того, чтобы совершить преступление. И два положительных персонажа — уездный врач, типичный толстовец, и Наденька, желающая выйти замуж за графа не из любви, а для того, чтобы перевоспитать старого пьяницу и развратника.

Интересная интерпретация. Если как следует покопаться, так можно и к нашим классикам мостики перекинуть. А Бобрищев-Пушкин, часом, не литературовед в душе? Но про это я спрашивать не стал, а только подсказал.

— Вы, Александр Михайлович, еще про цыган забыли.

— Точно! — демонстративно хлопнул себя по лбу товарищ прокурора. — Цыганский хор — это символ морального падения и распутства. Как же нам без цыган или без цыганского хора?

Бобрищев-Пушкин уже собрался уходить, но я успел выскочить, и вручить ему две бумаги.

— Александр Михайлович, завизируйте, будьте добры.

Товарищ прокурора ушел, я уселся и виновато развел руками:

— Увы, Эрнест Карлович, я не литератор. Сожалею, если заставил вас потратить время.

— Да, очень жаль, — посетовал Ватсон. — У меня была замечательная идея — написать большой очерк о писателе, что служит судебным следователем. Не судьба…

Я понадеялся, что литератор уйдет, так нет.

— Александр Михайлович мне сказал, что вам поручено проверить дело Сарры Беккер, вернувшееся на доследование?

— Да, совершенно верно. Работа идет, надеюсь, что мне удастся выполнить свою задачу, но пока дело не завершено, не смогу дать вам никаких комментариев. Поэтому, не хочу попусту отнимать у вас время.

— М-да, Иван Александрович, — покачал головой Ватсон. — только что вы с таким увлечением повествовали о визите в ваш дом господина Чехова, рассуждали о литературе, а теперь, словно бы подменили. И язык ваш стал какой-то…

— Суконный язык, — подсказал я. — Я не люблю пустопорожних сенсаций, слухов, которые раздувают журналисты. К вашему брату у меня никаких претензий нет — работа у вас такая, да и газету продавать надо, что тут поделать?

— Превратное у вас отношение к нашему брату, — усмехнулся Ватсон. — А между тем, о вас в газетах пишут исключительно в превосходной степени — мол, молодой следователь, принципиальный, награжден орденами за спасение жизней нижнего чина и исправника, расследовавший громкие убийства в Череповецком уезде.

— Подождите немножко, — улыбнулся я в ответ. — Все мы под богом ходим, все может статься. Предположим — оступлюсь где-нибудь, те же газеты начнут писать, что Чернавский никаких преступлений не раскрывал, все это блеф, а его подвиги придуманы. Но это нормально. Газетчики тоже люди, и пишут о том, о чем народ говорит. А еще то — что читатель желает в газете прочитать. Замкнутый круг — репортеры зависят от общественного мнения, но, в тоже время, сами его и создают.

— У меня к вам будет еще один вопрос.

— Да?

— Иван Александрович, я сотрудничаю с иудейскими изданиями, — начал Ватсон.

— И что? — слегка удивился я. Потом спохватился: — А у нас есть иудейские издания? Ужасно стыдно, но я о таких даже не слышал.

— Была небольшая газета «Русский еврей», журнал «Русский еврей». К сожалению, в прошлом году оба издания закрылись — нет средств для печати, остался только журнал «Восход» господина Ландау. Не слышали о таком?

С этой фамилией у меня ассоциируется только Лев Ландау, математик, лауреат Нобелевской премии. Или он физик?

— Нет, — покачал я головой. — Ни имени Ландау не слышал, ни о существовании еврейского журнала не подозревал.

— «Восход» пытается привлечь внимание общественности к евреям, — пояснил Ватсон. — Русское еврейство должно развиваться, оно должно вылезти из оков своего прошлого — местечковости, обветшалых традиций. У евреев — особенно, у ее молодежи — огромный потенциал, оно должно вливаться в ряды нашей интеллигенции. В тоже время — евреи должны получить равные права с великороссами. Вот, скажите — когда в Череповце служили, выясняли — сколько в Городской думе евреев?

Я малость опешил. Я вообще не помню, сколько человек входит в Череповецкую думу? А уж кто из них еврей, а кто нет, вообще не в курсе.

— Знаете… — наморщил я лоб, пытаясь вспомнить своих знакомых евреев. — В Череповце проживает три с небольшим тысячи человек. Если с учащимися считать, то четыре. Я там и евреев-то не видел. А, вру… — вспомнил вдруг я. — У моей младшей сестры подружка по гимназии была, Муся Яцкевич, а ее отец — бухгалтер в судоходной конторе.

Чуть было не сказал, что Рувим наши сказки переписывал, да еще и деньги за это платил. И еще — пока Манька доилась, Анечка его молоком снабжала.

— Эрнест Карлович, скажите — к чему вы задаете вопросы?

— Хочу вас спросить, чтобы вы откровенно сказали — нет ли у вас некого подспудного чувства — мол, убита девчонка-еврейка, ну и что?

— Девчонка-еврейка? — растерянно переспросил я. — А что за еврейка?

Господин Ватсон вытаращился на меня, а я мысленно выругал самого себя. Это же надо быть таким болваном. Сарра Беккер.

— Приплыли… — грустно сказал я.

— Простите, не понял?

— Это эвфемизм, — махнул я рукой. — А у меня, наверное, профессиональное выгорание. Сижу над этим делом уже два месяца, а мне как-то и в голову не пришло, что Сарра Беккер — еврейка. Я вообще не задумывался — кто она по национальности или вероисповеданию. Еврейка она, немка, русская, эскимоска. Убита юная девушка, нет, девочка, еще ребенок.

Хотел сказать, что у меня сестренка немногим старше убитой, но не стал. С чего вдруг я должен исповедоваться?

— А вообще, господин Ватсон… Вам нужна сенсация? Извольте. Напишите, что следователь Чернавский антисемит, юдофоб. Что там еще? Ах, да. Укажите, что, по его мнению, иудеи ненавидят христиан, что они ничего не умеют делать, кроме как заниматься ростовщичеством. Хватит? Если нет, добавьте что-нибудь от себя.

— Иван Александрович, если я как-то вас обидел, прошу прощения… — начал Ватсон, но я покачал головой.

— Уходите, господин Ватсон, — попросил я.

Озадаченный журналист ушел, а я закрыл глаза, мысленно посчитал от одного до десяти, потом обратно. И чего это я? Неужели меня так покоробил вопрос?

Думаю, Эрнест Карлович просто делал свою работу, пытался понять — влияет ли антисемитизм на работу следователя? А я не сумел ответить спокойно и выдержанно, как положено профессионалу.

Но самое главное не это. Сдержался бы, что-то да и ответил. Но что-то у меня в этот момент щелкнуло. Я не видел Сарру Беккер ни живой, ни мертвой, но отчего-то представил девочку, лежавшую поперек кресла, ее мертвый взгляд, и рану над правой бровью.

И взгляд этот, словно укор.

Скорее всего, я все-таки схожу с ума. Между прочем, тема для размышления. А если все сумасшедшие — это те, к кому подселился «попаданец»? Ну-ко ты, с менталитетом двадцать первого века да попасть в девятнадцатый.

Сдаться бы в психушку, но знаю я, как тут таких как я лечат — холодные ванны, холодная и мокрая рубашка. Электрошок уже используют? Не помню. У Кащенко, кажется, более гуманные методы, но как мне к нему попасть?

Тогда на фиг, сдаваться психиатрам пока не стану. Мне еще дело до конца доводить.