Господин следователь. Книга 13

Глава 7 Храм столичной Фемиды

Специально засекал время на дорогу от дома до Окружного суда, в котором теперь предстояло служить. Получилось 11 минут — столько же, сколько тратил в Череповце. Пожалуй, и на самом деле стану обходиться без извозчика.

По столичным меркам здание считается двухэтажным, потому что цокольный за полноправный этаж не считается, а вот по моим прежним, уездным меркам, Санкт-Петербургский Окружной суд и за трехэтажный сойдет.

Забавно — когда попал в этот мир, сравнивал все с тем, что оставил в прежней реальности, а теперь стану сравнивать с Череповцом.

И что, кстати, на этом месте в моем времени? Пройтись подальше — будет Шпалерная… Шлепать по Шпалерной, так минут через десять… нет, через двадцать, справа будет Таврический сад (и дворец, само собой), а слева шикарный музей воды! Как-то он по-другому называется — не то «Мир воды», не то «Империя воды». Понятно, что музея пока нет, но в моей реальности там старая водонапорная башня стояла, то есть, стоит. Сходить, что ли, глянуть — уже поставили? Как новый кирпич смотрится?

В принципе, должна бы стоять, потому что на Фурштатской водопровод действует.

Ладно, в следующий раз схожу, можно с Леночкой погулять. Еще подальше, какая-то набережная. Воскресенская, кажется?

Ба, а чего гадать-то? Здесь же в моей реальности стоит Большой дом! Так, а куда этот делся? В принципе, могли и надстроить. Здание ФСБ на Лубянке, что нынче служит символом кровавого деспотизма для некоторых категорий граждан, тоже до революции меньше было. Или старое здание на Литейном, куда я направляюсь, вообще сгорело, а могли и разбомбить во время войны, а позже, на этом месте, отстроили новый дом[1].

Первый этаж занят залами для судебных заседаний, для совещаний, хозяйственными помещениями. Вон, здесь даже шинельная имеется, а при ней скучающий служитель. В Череповце каждый судейский чиновник верхнюю одежду в своем кабинете хранил.

Я, было, сразу же наладил лыжи к шинельной, даже и пуговицы начал расстегивать, но старичок, должный присматривать за нашим гардеробом, спросил:

— Вы, сударь, надолго к нам? По делу, или как?

— Служить здесь стану, — объяснил я, удивленный, что какая-то мелкая сошка задает неподобающие вопросы.

— Вам, сударь, шинель лучше при себе оставить, — присоветовал старичок. — Не топлено у нас нынче — дров нет. Вы одежку на плечи накиньте — и орден ваш заметен, и теплее.

М-да, дела. У Санкт-Петербургского окружного суда нет дров! Офигеть. У нас бы быстренько кого-нибудь организовали, да привезли.

Все, что я знал о Санкт-Петербургском окружном суде, так это адрес, и то, что его председателем является Владимир Константинович Случевский, действительный статский советник.

Но здешнего генерала на месте не оказалось, поэтому меня принимал на службу окружной прокурор Иван Федорович Дыновский.

В Санкт-Петербургском окружном суде прокурор — это большой начальник, не как у нас, ему полагается и собственная приемная, и даже два канцеляриста в чине коллежского регистратора. В Москве, у Геловани, было скромнее. Приемная поменьше, и канцелярист один, без чина.

Длинный, прямой — будто аршин проглотил, прокурор в сидячем положении возвышался над своим столом почти на сажень. Чем-то напоминал дон Кихота — даже бородка соответствующая, клинышком. Шинель, наброшенная на плечи, напоминала плащ, должный развеваться по ветру. Ему копье, усадить на Росинанта — и, вперед, на ветряные мельницы.

Но прокуроры редко бывают мечтателями и романтиками, а жаль.

Статский советник Дыновский сообщил, что рад моему прибытию. Как и везде, людей не хватает, особенно тех, кто с юридическим образованием, тем более — я кандидат права, значит, появление такой фигуры, как я, непременно усилит ряды столичных следователей.

А кто б сомневался? Усилим.

— Дело Мироновича вам дали, потому что вы человек новый и в столице, и в нашем суде. Стало быть, сможете сохранить объективность, — сказал прокурор, ответив на мой невысказанный вопрос — почему же дело, возвращенное Сенатом на доследование, поручили мне, а тому, кто поопытней?

Точно знаю, что в РФ, согласно УПК, дело доводит до ума именно тот следователь, который его и вел. А вот в наших законодательных актах не нашел ничего соответствующего.

Конечно же, я прочитал отчеты репортеров по делу Сары Беккер. Все, что нашлось в библиотеке отца. Вопросов по делу много, но что с репортеров взять?

— У вас превосходный послужной список, которому позавидует любой столичный следователь. Нет нераскрытых дел, вы кавалер двух орденов. Уверен, что вы с честью выйдете из затруднительного положения. Поэтому, Иван Александрович, изучайте материалы и относитесь к порученному делу в соответствии с буквой и духом закона.

Я только обрадовался, что мой начальник так трепетно относится к праву, к процессуальной независимости следователя, как господин Дыновский добавил:

— Что же касается лично меня, а я был обвинителем во время процесса, еще будучи товарищем прокурора, — уточнил мой начальник, — то я нисколько не сомневаюсь в виновности Мироновича. Аморальный и мерзкий тип, развративший юную девушку, гнусно убивший ее, поэтому он должен отправиться на каторгу. Присяжные заседатели вынесли абсолютно верный вердикт, признав старого сластолюбца виновным. А то, что дело вернулось — это происки присяжных поверенных, вроде этого крещеного турка Карабчевского. Гнусные людишки, которые ищут себе славы любой ценой, пусть даже и на смерти невинной девочки. Об этом же говорит мой тридцатилетний опыт службы на благо юстиции, моя интуиция. Так что, господин следователь по важнейшим делам, трудитесь, но не забывайте о виновности Мироновича и пусть право восторжествует.

Опаньки! Значит, говорим о торжестве права и, в тоже время наставляем следователя? Опыт с интуицией — это вообще не те категории, которыми должен руководствоваться юрист. А по сути — это завуалированный приказ начальства подчиненному провести новое расследование в том же ключе, что и старое. Убийца заранее назначен.

А Миронович действительно виновен? Я теперь уже и сам сомневаюсь. Нет, что-то здесь не то. Не стал бы Сенат возвращать дело на доследование, если бы не возникли сомнения в объективности приговора.

А господин Дыновский, стало быть, выступал обвинителем во время процесса? Коль скоро присяжные согласились с мнением прокурора, а суд вынес приговор, осуждающий Мироновича, то дело им было выиграно. А тут, понимаете ли, кассационная жалоба, решение Сената о новом расследовании. Обидно. Кстати, а почему Карабчевский крещеный турок? Впрочем, какая разница? А вот установку мне прокурор дает.

— Вашим непосредственным начальником станет товарищ прокурора, коллежский советник Бобрищев-Пушкин, — сказал прокурор. — Именно ему предстоит осенью вновь выступать с обвинениями Мироновича. Он уже внимательно ознакомился с делом, если у вас возникнут какие-то вопросы — обращайтесь.

Статский советник кивнул, давая понять, что мое время истекло, потом добавил:

— Вас проводят в ваш кабинет, а дело, что станете изучать, тотчас же принесут. Надеюсь, на сей раз, преступник отправится на каторжные работы.

— Понял, ваше высокородие, — вежливо отозвался я. — Дело будет мною добросовестно изучено, все необходимые следственные действия проведены.

— Не нужно проводить никаких следственных действий, — поморщился окружной прокурор, не подумав, что стоило бы разрешить именовать себя по имени-отчеству. — Все действия уже проведены, а ваше дело лишь подтвердить прежнее обвинение.

Не стал спорить, объяснять — мол, нельзя ни о чем говорить, пока я не изучу само дело, но решил, что это бесполезно. Тогда вообще какой смысл его кому-то передавать? Положили на полку, а осенью, как соберется новое заседание суда, достать. Стоило бы потребовать, чтобы прокурор дал мне приказ в письменном виде — дескать, делать так, чтобы ничего не делать, но не стал. Письменного приказа мне все равно не дадут, а то, что сказано устно — это не считается.

Мой новый кабинет располагался на втором этаже. Хотел, было, сказать, что опять, но все логично.

По сравнению с череповецким, этот кабинет побольше, и потолки повыше. Ну да, столица, и должность у меня нынче выше. Письменный стол — не слишком обшарпанный, хотя сукно кое-где в чернильных пятнах, книжный шкаф не разваливается. Стул для меня, стул для посетителей, а что еще надо? О, а тут даже имеется железный ящик, прибитый к полу. Вот это хорошо. Правда, замка не вижу, только пробой.

Пошарил в ящиках стола, посмотрел в шкафу, и поверх оного — нет замочка. Мусора в кабинете много, а полезных вещей нет. Ладно, найдем потом.

Зато вид из окна ничего — улица, то есть, Литейный проспект, по нему извозчики едут, народ бредет. А напротив какое-то казенное здание. Не слишком высокое — пониже нашего, но длиннющее. Впрочем, вряд ли я часто буду любоваться видами из окна. Уж лучше, если время будет, к Неве выскочить, по Воскресенской набережной погулять. Хотя… Нагуляюсь я еще по этим набережным, еще и надоесть успеет. Вопли чаек слышны даже сквозь закрытое окно. Нет, череповецкие вороны более интеллигентные, нежели питерские чайки и орут не так противно

Кабинет… Из плюсов — имелась керосиновая лампа, а не свечи, как в Череповце. Надеюсь, с керосином в городе на Неве проблем не будет? Изразцовая печка, холодная, словно айсберг, но, если во всем суде не топят, откуда ей другой быть?

Еще из минусов — отсутствие бумаги, чернильного прибора, в кабинете нет Уложения о наказаниях, Инструкции для работы следователя. В Череповце все это прилагалось к кабинету.

Дверь открылась, и в проеме появился Николай Арсеньевич — коллежский регистратор из приемной Дыновского.

— Позвольте, господин следователь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Заносите.

Я малость испугался, решив, что сейчас внесут штук двадцать томов уголовного дела, но двое парней в мундирах без петлиц, занесли мне только четыре. Спрашивается, чего двоим-то было ходить? Мне бы сказали, сам бы все и забрал. Но, коли порядок такой, так пускай.

— Дело по смерти Беккер и ограбления ломбарда, — деловито пояснил коллежский регистратор. Раскрыв толстую тетрадь, спохватился: — А, так ведь перышка-то у вас нет, писать нечем. Тогда придется ко мне пройти, расписаться в получении. Стоял тут чернильный прибор, но верно, ваш предшественник домой забрал.

— А что, у него дома собственного прибора не было? — поинтересовался я. — Или два рубля жалко?

Самый дешевый чернильный прибор, предназначавшийся для гимназистов, вообще можно купить копеек за сорок. Но там лишь чернильница-непроливашка, пресс-папье, да подставка под ручки. А такой, для среднего чиновника — чтобы и не стыдно, и недорого, как раз два рубля стоит. Можно, разумеется, купить что-нибудь монументальное и за сто рублей, и за пятьсот, только зачем?

Иван Андреевич Милютин очень переживал, что я уехал из Череповца, не устроив в Городской управе какое-нибудь торжественное прощание. Мол — они бы мне подарок изладили от всего общества. Нет уж, не надо.

— Его за взятку уволили, без пенсии, так он на всех шибко обиделся, — пояснил коллежский регистратор. — Сказал — мол, если пенсии не будет, так хоть что-то с суда поиметь. Удивительно, что он лампу не утащил…

— Еще он замок спер, — мрачно сказал я.

Что-то мне с предшественниками не везет. В Череповце повесился, здесь уволили. Дешево отделался, а ведь могли б и посадить. Ну, уволили-то, так и хрен с ним, а зачем казенный прибор стащил?

Николай Арсеньевич кивнул на дверь, приглашая пойти с ним, но я покачал головой.

— Ручка с перышком у меня есть. И чернильница имеется.

У меня при себе «походная канцелярия» — папка следователя, в которой не только бумага, но еще и серебряный пенал убитого под Балаклавой английского офицера, в котором и ручка, и карандаш, и маленькая чернильница. Как показывал опыт — запаса чернил хватало, чтобы составить Акт осмотра места происшествия, и записать первоначальные показания.

Наблюдая, как я расписываюсь, канцелярист с уважением протянул:

— О, да вы запасливый в человек.

— Привычка провинциального следователя, — сообщил я. — Ежели на происшествие едешь, лучше рассчитывать лишь на себя.

— А в деревнях-то, верно, и про чернила слыхом не слыхивали?

Хотел сказать — мол, мы и сами чернила до сих пор варим из орешков, и пишем на бересте, но только пожал плечами.

— Везде по-разному. Есть и глухие деревни, где до сих пор на валуны молятся, а есть и такие, где мужики товары из столицы выписывают.

— На валуны молятся? — растерялся канцелярист. — Это что ж, в Череповецком уезде до сих пор язычники есть?

Ишь ты, знает, откуда я прибыл. А про валуны, на которые молятся, я только в книжках читал. В научно-популярных, да в художественных. Но уж врать, так врать.

— Нет, не язычники, а староверы, — сообщил я. — Старых образов, писаных еще до реформы Никона, у них нет, а новые лики не признают. Поэтому, приходит тамошний старец, помолится на какой-нибудь камень, что ледником принесен, а потом этот булыжник намоленным считается, и к нему народ идет.

— Темный же народ! — покрутил головой коллежский регистратор. — А жертвы, часом, человеческие не приносят?

— Нет, жертвы не приносят. Все-таки, они себя христианами считают, еще и православными, значит, никаких жертв.

— А вот, я такое еще слышал… — замялся канцелярист. — Увидев, что его помощники, которые без чинов, стоят и слушают, рявкнул на них: — А вы чего уши развесили? Работы мало? Кому было велено все старые дела в подвал сносить?

Отправив трудиться претендентов на чин, коллежский регистратор повернулся ко мне, спросил, вполголоса:

— Так вот, слышал я, что у староверов, отец сына женит, когда тот мал еще, в силу не входит. А после свадьбы сам со своей невесткой живет, а сына не подпускает. А уж потом, как сын в силу войдет, он отца из дома выгоняет.

Читал я что-то в своей реальности, но в здешней не встречал. Врать не стану — все может быть, снохачество, оно и раньше существовало, и теперь, но, чтобы это было в системе, такого нет.

— Бывает такое, но крайне редко, — заметил я. — Старообрядцы не в пустыне, а в Российской империи живут, стало быть, ее законам обязаны подчиняться. За этим исправники следят, поэтому, не позволят, чтобы парня рано женили. А в 18 лет — он уже лось здоровый, батьке свою жену не отдаст.

Кажется, канцелярист был разочарован. А он-то мечтал услышать что-то скабрезное. Решив, что ничего интересного от нового следователя он не узнает, шагнул к выходу, но успел дать дельный совет:

— Вы, Иван Александрович, заявочку напишите в хозяйственный отдел. Он у нас в полуподвале, рядом с комнатой для вещественных доказательств. Укажите — мол, чернильный прибор вам нужен, ручка, перья, чернила, бумага. Ручки с перышками лучше вам самому купить — наши плохие, зато чернила вам сразу нальют — запас большой, ведро в начале года купили, половина осталась. Вот, только, склянку свою несите, лишних пузырьков нет, и бумаги не меньше фунта просите — дадут с полфунта. Или… — призадумался коллежский регистратор, — Нет, сейчас не дадут, кончилась бумага. Завтра обещали съездить, закупить. Но вам же не к спеху? А вот чернильный прибор ждать придется. Да, и замка на сундук тоже. Лишних нет. Авось, к концу года да купят.

— А «Уложение о наказаниях» можно заказать?

— «Уложение о наказаниях» в нашей приемной есть, еще имеется у господина прокурора, свой экземпляр в приемной Его Превосходительства, — принялся перечислять канцелярист. — Ежели кому-то нужно, то придут, да посмотрят. А в кабинете следователя оно зачем? Следователи законы знают, а что-то уточнить — милости просим.

Признаться, я впал в ступор. В провинциальном городишке такой проблемы вообще не было. Чистая бумага не переводилась, а чернильница почему-то всегда была полной. Я бы даже подумал, что в Череповецком Окружном суде живет собственный домовой (или судебный?) который восполняет утраты, если бы однажды не увидел, как после уборщиков по нашим кабинетам проходит Игорь Иванович — управляющий канцелярией, доливает чернильницы, пополняет запасы бумаги. А «Уложение о наказаниях» — настольная книга следователя и прокурора. Имей ты самую идеальную память, все равно, какие-то детали забываются.

— А типографские бланки имеются? — беспомощно спросил я. — Протоколы допросов подозреваемых, обвиняемых?

Готовые бланки у нас лежали в шкафу, все в той же приемной Лентовского. По полкам были разложены и бланки протоколов допросов, и обысков, и прочее. Я обычно брал себе сразу по несколько штук, чтобы лишний раз не бегать.

— Бланки, разумеется, имеются, — уверенно заявил канцелярист. — Как же первому суду Российской империи да без бланков? Они у меня, а вы их станете брать по мере надобности, Понадобилось свидетеля или подозреваемого допросить, еще что-то — зайдете ко мне, я сразу бланк и выдам. А лишним-то к чему у вас лежать? Потеряете, на пол уроните, завернете что-нибудь, а они деньги стоят.

И опять мне захотелось домой. Туда, где и печки топят (нынешний май — это мой апрель!), и с канцелярскими принадлежностями проблем нет.

[1] Более точный адрес Санкт-Петербургского окружного суда — угол Литейного проспекта и Захарьевской улицы. Само здание было сожжено в 1917 году, вместе с архивом.