Господин следователь. Книга 13

Глава 11 В конном строю

Из-за Чехова вставать пришлось рано, аж в пять утра. Поезд у него в семь, успеет. Леночку будить не стал, Аньку тоже. В конце концов, это мой гость, я его на ночлег оставил.

Прислуга еще только-только растопила печку, поэтому завтрак вышел скромный — яичница и оладушки. Но, ничего страшного, я ему тоже компанию составлю. А потом еще раз позавтракаю, вместе со всеми.

Чехову хорошо — он в поезде доспит, а мне к девяти на службу.

Мне пришлось брать извозчика. Пусть и невелика поклажа, собранная Анькой, но тащить неудобно. В том смысле — что дотащить бы я ее дотащил, не тяжело, но… Форс держать надо, потому что коллежский асессор с корзиной и коробкой — несолидно.

Странное дело — девять утра, а в Окружном суде никого нет. Кивнув удивленному служителю (или швейцару, все время забываю), потащил барахло наверх, в свой кабинет.

С утра расставил на своем новом столе письменные принадлежности, сложил в ящик стола чистую бумагу и попытался вновь изучить дело.

Пошелестел страницами, почесал затылок, а потом отправился искать такого полезного человека, как курьер, которого можно отправить в книжную лавку. И, что удивительно, отыскал. В коридоре подремывал мужичок лет сорока, маленький, в мягкой шляпе и в пальто горохового цвета — безо всяких ассоциаций, просто, как оказалось, цвет очень распространенный.

Выдал ему пять рублей и велел приобрести для господина судебного следователя кое-какие издания: во-первых, «Уложение о наказаниях», а во-вторых — план Санкт-Петербурга. Нельзя следователю без собственного Уложения, а план Питера тоже позарез нужен, потому что полистав дело, понял, что не пойму — что это за улица Болотная, на которой живет Миронович, и где Николаевская улица, на которой снимали меблированные комнаты проходящая по делу Семенова и ее любовник?

Подумав, добавил еще пятерку на «Адрес-календарь Санкт-Петербурга». Вдруг понадобится срочно отыскать какое-нибудь учреждение, уточнить чью-то должность.

Сам вернулся в кабинет, опять погрузился в бумаги.

Внезапно открылась дверь и в кабинет влетела Анька с картонной коробкой в руках, за которой мчался служитель, исполнявший функции швейцара.

— Барышня, барышня, к господину следователю по важнейшим делам нельзя без предварительной записи, — бормотал дядька.

Учащаяся медичка, остановившись в дверях, важно кивнула:

— Вот это сударь, вы совершенно правильно заметили! К господину Чернавскому нельзя никого пускать, кроме меня. Но и меня следует впускать только до обеда.

Швейцар, слегка ошалевший от обращения сударь, робко просил:

— Барышня, а почему до обеда?

— А потому, что после обеда я занята, у меня лекция. Кстати, как вас зовут?

— Ерофеем звать, — окончательно обалдел швейцар.

— А по отчеству? — продолжала допрос Анька. — Вы человек солидный, при мундире, при бороде — надо по отчеству.

— Ерофей Павлович.

— Так вот, Ерофей Павлович, я сейчас быстренько замочек поставлю, и убегу. А вы можете на свой пост ступать.

— Какой замочек? Куда поставите?

Физиономия побагровела, глаза вытаращены. Кажется, служителя сейчас хватит инфаркт. Или инсульт? Нет, по нынешним временам следует говорить — хватит удар.

— Ерофей Павлович, тысяча извинений. Эта барышня — моя младшая сестра. Я пожаловался, что на моем несгораемом сундучке нет замка, вот она и пришла с него мерку снимать.

Швейцар перевел дух, слегка успокоился.

— Ваше высокоблагородие, я же не знал, что это ваша сестра. А нам велено только по повесткам пускать, да по записи. А тут, влетела барышня… словно чайка дурная, прошу прощения… спрашивает — а где Чернавский сидит, в каком кабинете? Я отвечаю — на втором этаже, в двенадцатом, но прямо к нему нельзя, а ее уж и след простыл. Ох, беспокойная барышня.

Я порадовался — теперь для Аньки еще одна кличка есть, а барышня хмыкнула, вытаскивая из коробки блестящий замок:

— Зачем мерку? Я уже и замок купила. И где сундук?

Я только рукой махнул, показывая направление. Анечка подскочила, щелкнула замком.

— О, все точно, — с удовлетворением хмыкнула барышня. Повернувшись ко мне, пояснила: — А у нас сегодня две первых лекции на вечер перенесли, поэтому я решила домой пойти, а по дороге в скобяную лавку зашла. А там всего три вида замков — маленький, средний, и большой. Средний — он для домов, а большой — для амбаров. Выбор невелик. Вот, оставляю тебе ключ, а второй пусть дома лежит. Вдруг потеряешь? — Сунув мне в руку ключ, чмокнула в щечку, кивнула служителю:

— Ерофей Павлович, вы душка! Но за дверями присматривайте, а иначе враги отечества заявятся, окружной суд в конном строю возьмут.

Анечка сделала шаг к двери, но остановилась:

— Да, Ваня, профессор Бородин сегодня рассказывал, что Военно-медицинская академия завершила исследования по установлению групп крови. Их, как и уверял наш приятель Максимов — четыре. На совместимость тоже проверили — все так, как утверждал сыщик. Государю уже доложили — тот всех исследователей орденами наградил. Еще ты про медицинские газеты спрашивал, где дискуссия о причинах смерти девочки завтра будут. Вот!

Кажется, что барышня только что была здесь, а тут, только подол юбки мелькнул, и исчезла.

Что называется, лед стронулся. Замечательно. Но это уже не мое дело.

Швейцар, между тем, пребывал в тихой задумчивости.

— Ерофей Павлович, еще раз простите.

— А… — открыл рот швейцар, потом закрыл. Изрек задумчиво: — Какие враги отечества? Зачем суд в конном строю брать?

Швейцар, шаркая ногами, что-то бормоча под нос, потопал обратно.

Бедный Ерофей Павлович. Довела его «дурная чайка» до расстройства. А у Аньки со швейцарами счеты еще с Череповца. Помнит, что в Череповецкий окружной суд ее не впускали. Между прочем, правильно делал мой друг Петр Порфирьевич. Кстати, как он там?

Четыре группы крови, совместимость. Авось, не пройдет и года, станут делать переливание крови. Или нет? Скорее нет, чем да. Напишут научное обоснование, а пока до реального дела дойдет, пройдут годы и годы, пока какой-нибудь смелый медик не отважится рискнуть и не спасет кого-то, кого можно спасти. Или опять получится так, как всегда— мы совершаем открытие, а внедряют в Европе? Надежда только, что разработку ведет Военно-медицинская академия. Как-никак, военные медики всегда на передовых позициях. Надо что-то написать о донорстве, и о том, что это благородное дело. Или рано пока? Кровь-то как хранить?

Нет, холодильник я не придумаю, и дальше ледника фантазия не идет. Посему, вернусь-ка я к основной работе.

Что из себя представляет господин Миронович, главный злодей? Увы, данных, как это полагается в уголовных делах моего времени — характеристик с прежнего места работы, с места жительства, данных о судимостях — здесь нет, все вписывается со слов подозреваемого, приходится перекапывать листы дела и опять-таки, составлять самому.

Не пожалею бумагу, сделаю выписку.

Итак, Иван Иванович Миронович, 58 лет, дворянин, отставной подполковник. Служил в полиции с 1859 по 1871 год. Уволен за взяточничество. Ссудную контору открыл в 1881 году. А чем занимался десять лет после увольнения из полиции?

Интересно, когда Миронович успел до подполковника дослужиться? Предположим, родился в 1827 году… во сколько лет получил первый офицерский чин? Лет в 20? Значит, если в 1847 году стал подпоручиком, то мог ли за 12 лет стать подполковником? Ну, если на Кавказе послужил, или в Крымской войне поучаствовал, так и мог. Но если воевал, так отчего нет данных о наградах? Пусть ордена не заслужил (а орденами не разбрасывались!), но хоть медаль-то должен иметь.

А почему из армии ушел, не дождавшись присвоения полковника? 31 год — еще служить и служить. Значит, были причины.

Что еще по Мироновичу? Имел больную жену, двух любовниц. От первой, Натальи Филипповой пятеро детей. Бросил ее, потому что на горизонте появился новый объект страсти.

В настоящее время Миронович сожительствовал с некой Федоровой, у которой есть дочь Маша, восьми лет. Непонятно — является ли дочь рожденной от Мироновича или нет? Ссудная касса оформлена на имя Федоровой. Почему, кстати?

Да, хорош гусь. Фамилия Миронович вообще несчастливая. Вспомним бедолагу поручика, который пытался Ивана Антоновича вызволять. Увы и ах. А, ошибся. У того была фамилия Мирович.

А что с алиби? Проверять стали через три дня, когда отставного подполковника и сластолюбца уже содержали в Доме предварительного заключения, на Шпалерной.

Утверждение Мироновича, что в вечер и ночь убийства он находился в своем доме, на улице Болотной (кстати, а где здесь такая улица?) подтверждают дворники дома Никита Кириллов и Аггей Петров, а также сожительница Елена Федорова, нянька Наталья Иванова, и даже девочка Маша.

Дворники в один голос говорят, что видели, как в десять часов вечера Миронович и Федорова явились домой — на здании магазина, что напротив, часы висят.

Сожительница и нянька утверждают, что он переоделся, обулся в домашние туфли, потом все вместе пили чай, а в одиннадцать часов легли спать.

Даже девочка Маша сказала, что дядя Иван никуда из дома не выходил.

Так в чем же тогда проблема? Явно, что Миронович не убивал Сарру Беккер.

Предположим, хозяин ломбарда подговорил и дворников, и домочадцев. А когда бы он успел это сделать? О том, что убили девочку-сторожа он узнал только утром, от полиции.

А если так: Миронович убил, прибежал домой, и начал всех обрабатывать — дескать, скажите, что я был на Болотной во время убийства. Теоретически, вполне возможно. Практически — вряд ли. Кто-нибудь бы проговорился.

А что у нас есть по доказательствам по Мироновичу? Так, имеется допрос дворника Прохорова, который утверждал, что видел отставного подполковника в конторе около 9 вечера, но не видел, как уходил.

И что с того? Миронович и не отпирается, что в конторе он был. Пришел и ушел. Все обвинение на основании того, что ростовщик, сластолюбец, а еще и бывший взяточник? Нет, мне Иван Иванович тоже не симпатичен, ну и что?

Подозреваемый остается в тюрьме, зато 29 сентября 1883 года появляется новый персонаж.

К господину Иордану, приставу третьего участка Московской части столицы, явилась дама, заявившая, что у неё есть важное сообщение по делу об убиении девицы Сарры Беккер.

Вот объяснение, записанное приставом. И что мы из него узнаем?

Екатерина Николаевна Семенова, 30 лет, православная, дворянка, девица. Отец пребывает в ссылке за подлог векселей, сама же, оставшись без копейки, была вынуждена работать учительницей. Сожительствовала с мужчинами, но те ее бросали.

Уже два года жила с Михаилом Безаком, бывшим поручиком, некоторое время назад служившем в полиции. Из полиции Безака вышибли. За что, интересно?

После увольнения Безак не желал устраиваться ни на какую службу, поэтому она была вынуждена одна добывать средства к существованию. А так как с работы ее уволили из-за заболевания — во время уроков у нее случались припадки, а однажды избила ученицу, стала распродавать свои вещи.

Хороша парочка. А почему наказание не понесли?

Пыталась заниматься проституцией, но покровителя не было, Безаку быть котом неприлично ввиду его дворянства и лени, а девки с Невского ее прогнали и пригрозили избить. Тогда она стала воровать. Где-то по мелочи — на Сенном рынке брала еду, складывала в саквояж. Иной раз могла украсть из ломбарда. Приходила, интересовалась золотыми украшениями. Два раза удалось украсть золотые цепочки, проданные с рук за три рубля, и за два, а в третий раз, при попытке стащить дорогие запонки, хозяин ее поймал, и побил. Хотел сдать в полицию, но успела сбежать. Из комнаты соседа — судебного рассыльного Эйсмонта — похитила его фрак, брюки, мундир, два ордера ко взысканию на 4 ₽ 50 коп. каждый и заложила все это в различных ссудных кассах. Затем, из квартиры своей подруги Павловской она украла золотые часы с цепочкой, которые заложил уже Безак.

Эйсмонт, узнав о краже, потребовал все вернуть, иначе обратится в полицию. Пообещали вернуть, но сами съехали в другие комнаты, подешевле.

Безак же пригрозил, что если она не найдет денег, то бросит ее и найдет богатенькую, которая станет его содержать.

Вечером 27 августа она бродила по Невскому, искала — чем бы поживиться. Дошла до ссудной конторы, увидела на крыльце девочку, что запирала дверь. Сказала, что у нее есть часы, которые хочет отдать в заклад. Девочка ответила, что в заклад ничего не возьмет, не велено, чтобы приходила завтра. Завтра приедет приказчик — ее отец, а то и сам хозяин.

Девочка была простуженной, постоянно сморкалась в носовой платок. Тогда Семенова предложила записать ей рецепт от насморка. Девочка обрадовалась, пригласила пройти внутрь кассы. Вынесла кусок бумаги и карандаш.

Семенова призналась, что записала на листочке какую-то ерунду, использовав латинские буквы. Но девочка не поняла, спрятала рецепт в свой бумажник, а бумажник убрала в карман. В бумажнике лежали какие-то деньги.

Потом она попросила, чтобы девочка принесла ей попить. А когда та принесла стакан с водой, то ударила ее по голове гирькой. Гирьку подарил Безак для защиты от грабителей, а еще от тех, кто станет ее бить, если она захочет что-то украсть.

Пока девочка была жива, перенесла её в кресло, заткнула рот ее же носовым платком. Засовывала до тех пор, пока девочка не захрипела и не умерла.

Убедившись, что Сарра не дышит, решила взять все ценное. Но в ящике стола отыскала лишь старые квитанции и десять рублей бумажками. Витрины бить побоялась, потому что шум мог услышать дворник, находящийся неподалеку. Отогнула крышку витрины, просунула туда руку и вытащила то, до чего могла дотянуться — золотой медальон, серебряный портсигар и два обручальных кольца. Еще взяла себе бумажник девочки.

Вышла из ломбарда, закрыла за собой дверь. Дворник был вдалеке, ее не видел.

Ушла, потом дошла до Тучкова моста, бросила с него гирьку и бумажник, предварительно вытащив из него три рубля. Вернулась домой, деньги и украшения отдала Безаку.

С повинной пришла потому, что Миша охладел, стал искать других женщин, а ей велел искать себе нового кавалера, а она, прочитав в газетах о том, что в тюрьму посадили невинного человека, решила во всем признаться.

А ведь все выглядит правдоподобно. Я бы на месте пристава поверил. Теперь следует задержать дамочку, определить в камеру и быстро отправиться к Безаку, провести у него обыск и допросить.

Вопрос к следователю — почему не выяснили, что за гиря? Плоская или округлая? Фунт, полфунта или четверть? Да, а ведь в одной из газет, что отыскалась в домашней библиотеке, была указана гимнастическая гиря, купленная в магазине Сан-Гали, напротив памятника Екатерины. Ежели гиря гимнастическая, то какой вес? Самые маленькие, они на сколько? Фунта на два, не меньше. Таскать в саквояже гирю почти с килограмм? И в газете репортер написал, что со слов Семеновой, эту гирю она унесла с собой, и оставила в меблированных комнатах. Магазин Сан-Галли проверили? А меблированные комнаты, где жили Семенова и Бежак, отыскали?

Взял лист бумаги, сверху написал «гиря». Стало быть — буду вылавливать из дела все, что сказано о гире.

Листаем дальше. Нет, дальше мои коллеги сделали правильно. Безак был задержан в гостинице, неподалеку от Финляндского вокзала, при обыске у него изъят золотой портсигар, золотой медальон и два обручальных кольца…

Что-то не то. Листаем обратно… ага, со слов Семеновой портсигар был серебряным. Кто-то что-то напутал?

Безак арестован, дает показания. С его слов — о краже он ничего не знал, вещи принесла Семенова, а откуда она их взяла — ему неизвестно.

Были еще деньги в сумме десять рублей, и серебряный портсигар. А, значит, все-таки был. Деньги потратил, портсигар продал.

— Ваше высокородие, все купил, извольте получить.

Опять отвлекают! А, так это курьер, притащивший мои заказы.

— Клади на стол, — кивнул я.

— А вы не знаете, что на нашего Палыча нашло?

— На Палыча? — не враз я и понял. — На нашего швейцара, что ли?

— Ага, на него. Спрашивает: «Федот, ты там турок в конном строю не видел?» Я уж решил, что спятил он.

Турки в конном строю? Однако, фантазеры у нас в Окружном суде служат.

— Шутит, наверное.

— А со сдачей что делать? — хитренько поинтересовался курьер.

— Если мелочь — себе оставь, — отмахнулся я.

— А там много, восемьдесят копеек, — растерялся курьер. Но уговаривать меня не стал, а быстренько выскочил из кабинета. Верно, опасался, что передумаю.

Я ухватил схему Санкт-Петербурга, и принялся отыскивать дом под номером 57, по Невскому, потом Тучков мост.

А, так вот он где, этот дом. Знал, что мост здесь имеется, но что он именуется Тучковым не знал. В моей реальности здесь набережная адмирала Макарова, Пушкинский дом, рядом музей Куинджи.

Далековато дамочке от Невского до Тучкова моста идти — километров пять. Можно и поближе воду отыскать. Вон, прямо по курсу Фонтанка, Аничков мост. Чего бы с него гирю не скинуть?

Нет, все-таки следует начать с того, что самому отправиться в ломбард — ссудную кассу, посмотреть все своими глазами. Понятно, что с момента убийства уже год минул, ничего не осталось, но все равно, хотя бы получу представление о расположении комнат.

Я человек чрезвычайно дисциплинированный, поэтому, прежде чем отправиться на пешую (но деловую!) прогулку, доложился непосредственному начальнику.

Бобрищев-Пушкин, занятый чтением какого-то юридического журнала, только кивнул, а потом, отвлекшись, спросил:

— Иван Александрович, а чего вы на службу так рано пришли?

— Почему рано? — удивился я. — Разве начало не в девять?

Товарищ окружного прокурора состроил странную гримасу. Пояснил.

— У нас принято, чтобы к десяти часам приходили, а в пять заканчивали. Считается, что за это время каждый должен все дела переделать. Ну, ежели нет чего-то срочного — допросов там, обнаружения тела. Так что, не переносите дурных провинциальных традиций, а являйтесь, как все.

Совсем интересно. Про то, что в пять можно уходить, я уже знаю. А на службу к десяти? К десяти на службу, в пять уходить, с часу до двух обед. Интересно, а когда здесь работают? Ну, раз начальство велит — так и быть. Я смогу лишний час поспать и поработать. У меня же долг перед государем — почти месяц, как не писал ничего «англофобского».

— Я сам, когда перевод в Петербург получил, две недели к девяти часам приходил, как в Новгороде принято, — хмыкнул начальник.

— Да, Александр Михайлович, — вспомнил вдруг я. — Мне ведь, наверное, нужно как-то в коллектив влиться, устроить небольшую пирушку в ресторане по случаю прибытия на новое место службы.

Помню я, как мои коллеги в Череповце водку в рукавах прятали, да еще и порционных судаков утащили, вместе с горшочками.

— Господь с вами, Иван Александрович, какой ресторан? Одних лишь следователей двадцать с лишним душ. Вы же в трубу вылетите.

— Неужели так много народа? — с сомнением поинтересовался я.

Что-то мне показалось, что второй этаж у нас не такой и большой, чтобы вместить всех следователей. Прикинул — кабинетов двадцать, может и двадцать пять — не считал, да еще две приемные. Большая — это председателя суда, поменьше — окружного прокурора. А еще каждый из членов суда свой кабинет имеет. Это в Череповце у председателя один товарищ, а тут их двое, да еще десять членов суда. Значит, судебных следователей для участия в заседаниях судов не привлекают, и это хорошо.

— Здесь только следователи по особо важным делам сидят — восемь человек, остальные по следственным участкам распределены, имеют кабинеты при полицейских отделениях. Тут у нас еще члены суда, товарищи прокурора, старший пристав.

— А следователей по важнейшим делам — сколько штук?

— Н-ну, ежели вашего брата в штуках считать — так две, — улыбнулся Бобрищев-Пушкин. — В Петергофе статский советник Заварзин сидит, да вы. Но Заварзин — он уже старый, хлопотно ему следователем быть, мечтает членом суда стать — генерала получить, но юридического образования нет, а учиться на старости лет не хочется.

Я покивал. По крайней мере, получил некое представление о структуре. Значит, простые следователи — «территориалы», занимаются теми преступлениями, которые на подведомственной территории случились, а те, кто по особо важным — особо важными. А те, кто по важнейшим… Вот тут понятно.

— Хотел спросить — исправлявший должность следователя Константин Константинович Ахматов — он в каком отделении?

— Ахматов… Ахматов… — призадумался Бобрищев-Пушкин. — Не тот ли, который дело по Мироновичу вел?

— Он самый.

— Так он судебным приставом был, отправили, потому что под рукой никого не было. Но он в прошлом году не то перевелся, не то уволился. Точно уже и не помню куда именно, не то на гэ, а не то на ка. Не то в Гельсингфорс, не то в Крым. А он вам зачем?

— Вопросов у меня к нему много. Почему осмотр места происшествия не провел, где он наружный осмотр девочки проводил… Куда клок волос делся, который Сара в кулачке сжимала?

— А, так тот клочок ветром сдуло. Полицейский его из руки взял, в бумажку завернул, а бумажку на окно положил, так его ветром и сдуло. Вот, кстати, я же вам оставшиеся тома собирался отдать — там, где записи с заседаний судов, все и сказано. И про волосы, и про осмотр, и про следы крови, которые не нашли.

Товарищ окружного прокурора встал из-за стола, подошел к точно такому же железному сундуку, как и в моем кабинете, и принялся доставать из него тома уголовного дела.

— Вот, извольте, — кивнул Бобрищев-Пушкин на стопку.

Елки-палки, придется в кабинет возвращаться, папки убирать. Ладно, не развалюсь. Услышал в спину.

— Да, я прослушал — куда вы идти собрались?

— На Невский пятьдесят семь собирался сходить, место преступления своими глазами увидеть, — ответил я, складывая тома на левую руку, на манер охапки дров, а правой пытаясь открыть дверь. — Но теперь уж схожу попозже. Вначале дело изучу.

— Да? — удивленно спросил товарищ прокурора. — Н-ну, коли не лень вам ноги топтать, так сходите. Только, что вы там увидите? Полтора года прошло.