Господин следователь. Книга 13

Глава 13 Невский, дом 57

Извозчика брать не стал. Не потому, что денег жалко, а любопытно и полезно. Я же собирался Санкт-Петербург изучить, а сам постоянно в коляске. Нет, ножками надо, ножками.

Шел по Литейному, по направлению к Невскому 57. Наверняка имеется путь покороче — дорогу срезать, но я его не знаю. Анненкирхен слева, на Кирочной, она не слишком и изменилась. В будущем даже и свежее выглядит — побелили, покрасили, а нынче не так. Потом поближе подойду, рассмотрю.

Опять накатило.

Помнится, мы с Ленкой шли пешком по Литейному, чтобы выйти к Фурштатской, где у нас был заказан номер. Приехали рано, а в гостиницу заселение только в 12. Решили, что вещи лучше оставить, чего их таскать?

Я вез за собой огромный чемодан, а по дороге не заметил, как проехался колесом по ноге не то петербуржца, не то гостя города, из-за чего тот долго меня материл.

И вновь пытался сравнивать нынешний Питер с тем, что будет потом. Похож, но в тоже время, и не похож. Здания, вроде и такие же, вывески — совсем не такие. И к многочисленным трубам, торчащим из крыш уже привык, хотя прежде удивлялся — куда, столько?

А вот люди, что топали мне навстречу или обгоняли, вполне нормальные. Костюмы уже давно не кажутся театральными. Привык. Пожалуй, переместись я сейчас в свое время, удивлялся бы и одежде, и прическам 21 века. Отчего, скажем, мужчины ходят без головных уборов? А уж женщины с девушками, без платков или шляпок, растрепанные, «наштукатуренные» — вообще ужас!

Справа, через проспект, чей-то особняк. Тысяч четыреста стоит, если не больше. Вроде бы, сохранился и в моем времени?

А вот эта улочка куда ведет? Что-то знакомое, но поди, разбери. А, так если пройти подальше, там же скверик с бюстом Маяковскому. Не запомнил бы, но чуть подальше книжный магазин. Значит, улица Некрасова. Если свернуть с Литейного, пройти по Некрасова, то выйду к улице имени моего нового приятеля, который наши сказки адаптирует к сцене.

Нет, не пойду я улицу смотреть. К чему?

Все-все-все… Сколько раз себе говорил, что нужно жить здесь, и сейчас, не ностальгируя о прошлом.

Вон, прется навстречу длинный и тощий дядька с небольшой лестницей, в грязном фартуке, с круглым ершом на цепочке, перекинутым через плечо, с чумазой мордой, в кепке, перемазанной сажей — лучше я сам уступлю дорогу, и дотрагиваться до него не стану, хотя, говорят, добрая примета потрогать за рукав трубочиста. И требовать, чтобы он мне дорогу уступил, не стану. Напротив — в стороночку отойду, пропущу. Ему-то в кайф испачкать чистенькую шинель чиновника, а я потом замучаюсь сажу счищать. А с трубочиста что взять? Поорать или морду бить? Еще больше испачкаюсь.

Вот, я-то дорогу уступил, а трубочист в кого-то врезался. Ух ты, сколько «изящных» слов вылезло. Развлекаются люди.

Дом 57 по Невскому… Что тут в будущем — не помню, но что-то такое, изрядно большое. Наверное, какая-нибудь гостиница. Сейчас же — четырехэтажное здание, возле которого задумчивый дворник в картузе и парусиновом фартуке поверх мехового жилета делает вид, что подметает улицу.

Первый этаж, судя по витринам, занят магазинами, а остальные, скорее всего, жилые. Ну, все как у нас, в Череповце, только масштабы побольше. Для ссудной конторы место, что называется, блатное, только никаких вывесок нет.

— Здравствуй братец, — поздоровался я. — Скажи-ка, а где тут ссудная контора господина Мироновича?

— А зачем она вам? — настороженно поинтересовался дворник.

Уже отточенным жестом сунул в карман его фартука гривенник. Знаю по опыту, что серебряная монетка и доброе слово могут творить чудеса.

— А мне по служебному делу, — веско сообщил я, ткнув указательным пальцем в свою петличку. — Тебе, часом, не Прохоров ли фамилия?

— Никак нет, — помотал головой дворник. — Прохоров во дворе нынче, дрова убирает.

— Значит, ты будешь Меркулло? — вспомнил я фамилию второго дворника, обслуживавшего этот дом.

— Никак нет, не Меркулло, Мейкулло я, — отозвался мужик.

— Прости, дружище, просто фамилия у тебя сложная, не враз и запомнишь, — повинился я, вглядываясь в черты лица дворника.

Что за фамилия-то такая — Мейкулло? Когда дело читал, представлялось что-то татарское, а тут, вполне себе русская физиономия. Борода русая, морда хитрая.

— А я, братец, буду судебный следователь. Значит, это ты с Прохоровым первыми тело девочки обнаружили?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, первыми Сарку Дуська портниха и Фомка скорняк нашли.

— Ну ладно, это неважно. Где сама-то контора размещалась? — спросил я. — Вывески никакой нет, как и найти?

— Так внутри она, во дворе, — кивнул Мейкулло на проходной двор. — А вывеску сняли, потому как закрыто все. Ивана Ивановича, как из тюрьмы выпустили, распорядился закрыть, мебеля вывез, а никто не въехал. Место худое.

Подумав, сунул дворнику в фартук еще один гривенник, пояснил:

— Дело по убийству на новое расследование возвращено, я как раз его и веду. И нужно мне глянуть — что за контора такая. Пойдем, покажешь, — сказал я дворнику, а когда тот отчего-то замешкался, ухватил за рукав и потянул за собой. — Пойдем, кому говорю? Контору покажешь, а заодно с Прохоровым познакомишь.

Мейкулло уныло повиновался, и мы прошли во двор.

Питерский двор-колодец имеет хозяйственное назначение. Тут вам и поленницы дров, и сортир, и двери от черного хода.

— Вон, тамотка ломбард господина Мироновича и был, — кивнул дворник на два невзрачных окна цокольного этажа и небольшую дверь.

А на двери, между прочем, висел замок.

Получается, чтобы пройти в ссудную контору, нужно спускаться вниз? Пожалуй, по поводу «блатного» места я малость погорячился. Ломбард-то ломбард, но есть места и покрасивше, куда ходит закладывать вещи публика поприличней.

— Мейкулло, ты же наверняка знаешь, где отыскать ключ? С меня двугривенник, если ты мне все быстро, желательно в темпе вальса, откроешь, покажешь и расскажешь.

— Тык, ваше высокоблагородие, я уже сто раз и показывал, и рассказывал, — заныл дворник. — И двугривенного не надо, как меня все…

Дворник побоялся сказать то слово, которое было готово сорваться с его языка, но я его понял. И его, и его напарника, допрашивали раз пять, а еще и на заседание суда вытаскивали.

— Ничего, расскажешь в сто первый раз, язык не отвалится, — хмыкнул я. — Отвалится — тебе доктор новый пришьет. А двугривенника не надо — отлично, покажешь и расскажешь бесплатно, как и положено труженику. И Прохорова найди, вместе расскажете.

Главное, что я уяснил, заняв должность следователя — делай морду ящиком и разговаривай так, как будто тебе все обязаны. Особенно это касается дворников и швейцаров — народца наглого и ленивого. Так и согласишься с одним литературным героем, который дворников не слишком жаловал[1]. Но коли начнешь сюсюкать, уговаривать, так бесполезно что-то просить.

Поймав за хвост легкое угрызение совести, выскочившее откуда-то из подсознания, в котором было сочувствие к пролетариям — работникам лопаты и метлы — да и угрозами вряд ли что-то добьешься, сказал:

— Ладно, уговорил — по целому рублю дам. Только говорить по делу, отвечать на вопросы, и не стонать.

Известие о рубле — а у него жалованье в семь рублей, оказало благотворное воздействие на Мейкулло (откуда же фамилия-то такая?) и мужик рысью побежал куда-то в глубину двора, откуда доносилось стуканье поленьев.

Обратно Мейкулло вернулся со вторым дворником — помоложе, с черной, как у цыгана бородой.

Когда оба подошли ближе, сказал:

— Хорошая новость, господа дворники. Правительствующий Сенат постановил — вернуть дело по обвинению господина Мироновича на новое расследование. Моя фамилия Чернавский, следователь.

Оба дворника переглянулись.

— Что-то я не вижу радости на ваших лицах, — хмыкнул я. — Или вы считаете, что отставной подполковник, и на самом деле девчонку убил?

Мужики запожимали плечами, снова переглянулись. Ишь, шельмы, не радуются.

— Так мы что, мы люди маленькие, — помотал Прохоров бородой. — Господин пристав сказал, что Иван Иванович Сарку убил, значит, он и убил. А нынче говорят, что не он. А нам-то что? Сарку-то не вернуть, а мы при метле.

Пристав сказал? Ну да, пристав же и приказал арестовать Мироновича, никакого секрета.

— Вот это, друзья мои, мне и предстоит выяснить, — хмыкнул я. — Я уже понял, что Иван Иванович и жадный был, и начальство большое из себя строил. Верно?

— Еще бы… — фыркнул Мейкулло. — Вечером приходил, да начинал орать — требовал, чтобы мы его ломбард сторожили. Мол — Сарке одной по ночам страшно, вдруг ограбят? А коли ограбят, так кто навел? Известно, что дворники.

— А вы что, забесплатно должны на него работать? — сделал я изумленный вид. — Ничего себе, хорош гусь. У вас, небось, и так хлопот полон рот? И улицу убирай, и подъезд запирай, и полиции помогай.

Нет ничего лучше, как малость прижать, потом пожалеть.

— Еще жильцов пьяных по ночам впускай, — пожаловался Прохоров. — А они являются под утро, когда самый сон, да еще и кричать начинают. Впустишь, так добро бы хоть пятачок дали, так нет — с пустыми карманами, еще и обматерят — почему долго ждал?

— А на днях статский советник Ремезов на извозчике прибыли, в дымину пьяный. Говорит — все пропил, заплати за меня, завтра вдвое отдам, — наябедничал Мейкулло. — Ну, отдал я двугривенный, с утра подхожу, говорю — ваше высокородие, обещали-с мне вдвое отдать, а он мне — ты врешь, скотина, не бывало такого, чтобы Ремезов с извозчиками не рассчитывался. Еще и управляющему нажаловался — мол, дворник на него кляузу возвел. Ладно, что не в первый раз такое со статским советником, а иначе бы вычет сделал из жалованья, за грубость.

— И Миронович такой же? Сторожить заставлял, а денег не платил? — полюбопытствовал я.

— Обещать обещал, что по трешке заплатит, а как до дела дошло, волынит — дескать, мужики, подождите — то денег у него нет, то на квартире забыл. Так вот месяц, потом другой. А как мы сказали, что жаловаться пойдем, говорит — вы, сволочи, к девке малолетней приставали, ни копеечки не получите. Пойдете жаловаться — к приставу отведу, в тюрьму пойдете. Да кто бы к Сарке-то приставать стал? Девка мелкая, ни кожи, ни рожи.

Вон оно как. А в уголовном деле записано, что Сарра оставалась сторожить одна, потому что боялась, что дворники приставать начнут. А Миронович, помимо всего, еще и жадный.

— Ну-с, показывайте место преступления, знаю, что ключ у вас должен быть.

Дворник, который Прохоров, вздохнул:

— Управляющий, как ломбард закрыли, не велел никого пускать. — Потом предложил: — Может, господина управляющего позвать или за городовым сбегать?

— А мне прикажешь здесь до вечера торчать? — рыкнул я. — Понадобится, я городового или управляющего сам вызову, допрошу. Или мне вас сначала в Большой дом свозить?

Господи, откуда Большой дом? Зато звучит солидно. И обещание вызвать куда-то городового — самого большого начальника для дворника, прозвучало страшнее, нежели возможные кары небесные на их головы.

— Да это, мы-то не против, только боязно нам, — пошел Прохоров — Рубль, оно хорошо, но уволят, ведь…

— Я тебе свою визитную карточку оставлю, а если у управляющего какие-то вопросы возникнут — пусть со мной свяжется. А вообще, — повел я подбородком, — пока вы со мной препираетесь, я бы уже сто раз помещение осмотрел. И по рублю бы вам выдал, за верную службу отечеству.

Прохоров только руками развел, а Мейкулло, обреченно вздохнув, загремел ключами, что оказались у него на поясе, под фартуком.

Мы спустились на пару ступенек вниз, дворник открыл скрипучую дверь.

Ломбард — то есть, судная касса, был попросту длинной полуподвальной комнатой с круглой печкой в углу. А где дальняя комната?

— Вот тута, значит, люди стояли, которые залоги несли, — махнул рукой Прохоров. — А тамотка перегородка — сломали ее, когда мебель выносили, и дверца, а за ней сама касса-то и была. Там господин Миронович и мебель держал, и витрины. Он сам заклады брал, либо Илюха Беккер, его приказчик, Саркин отец. Там Сарка по ночам на диване спала, там ее и убили. Или не там, но кто знает?

Я прошелся вдоль комнаты, заглянул на место, где обнаружили труп. В углу старые газеты, полы грязные, затоптанные. Что-то тут отыскать — н-ну, если только сильно пофантазировать. Боюсь, что даже криминалисты из сериала «След» ничего не найдут. Нет, эти бы отыскали следы крови между половиц, а на какой-нибудь газете нашлись бы микрочастицы пыли, совпадающие с микрочастицами, взятыми с подошвы подозреваемого в убийстве.

Окна высоко, почти под самым потолком — небольшие, грязные, засиженные мухами. Затхлость, вонь — аж в глазах заслезилось. В них видны чьи-то ноги, идущие по Невскому. А, понял. Комната шла вдоль бокового фасада.

— Окна здесь открываются? — спросил я.

— Раньше-то открывались, но управляющий велел рамы заколотить, чтобы никто с проспекта не влез, — ответил Прохоров. — Когда заколачивал — табурет пришлось брать.

— Пошли наружу, — махнул я рукой, с наслаждением выбираясь наверх.

— Я же вам говорил, ваше высокоблагородие, что тут ничего нет, — с укоризной сказал Мейкулло, принимаясь запирать дверь.

— Да как бы тебе сказать… — покачал я головой. — Отрицательный результат — тоже результат. То, что я увидеть хотел, увидел. Так что, друзья мои, огромное вам спасибо. Деньги вы честно заработали.

Выдал мужикам по беленькой бумажке. Хотел дать дворникам по два рубля, но решил, что это лишка. Вообще они были обязаны мне все бесплатно показать, тогда пришлось бы управляющего звать, а то и в полицейский участок идти. Не будь у меня лишних денег, так бы и сделал. Понимаю, что развращаю людей, но так проще. И быстрее.

— Что ж, вот вам моя визитка, — вытащил я свою новенькую визитную карточку, отпечатанную стараниями маменьки в типографии Военно-Медицинской академии. — Можете управляющему отдать, можете себе оставить, на память. Не исключено, что мы с вами еще встретимся. Но не переживайте — понадобитесь, я к вам курьера пришлю.

— Так, ваше высокоблагородие, нас снова на допросы станут тягать? — со слезой в голосе спросил Мейкулло. — Уж сколько можно⁈ И пристав допрашивал, и следователь, и прокурор. На суд только два раза ходили.

— Я же сказал — если понадобитесь. А не понадобитесь — так на кой вы нужны?

Надо бы подвести итоги визита на Невский, в бывшую ссудную лавку. С одной стороны, ничего важного, способного пролить свет на раскрытие убийства, я не узнал. С другой — убедился, что удар мог быть нанесен сверху вниз, со ступенек. А еще понял, что волосы, которые полицейский вытащил из кулачка мертвой девочки, не могли быть положены на подоконник, с которого их сдуло ветром.

Выйдя на улицу, с наслаждением вдохнул воздух двора. После затхлого полуподвала, даже вонь от мусорных куч показалась ароматом.

— И все-таки, кому же так Миронович насолил? Все понимаю — жадный, подлый. Опять-таки — ростовщик, который кровь пьет. Но, чтобы так вот подвести человека под монастырь, надо его сильно ненавидеть.

— Так ваше благородие, чего тут гадать? — хохотнул Прохоров, окончательно успокоившийся. — Все дело в бабе.

— В бабе? — хмыкнул я. Посмотрев на дворника, сказал: — А вот теперь, дорогой мой работник метлы и лопаты, пойдем-ка куда-нибудь в спокойное место, поговорим.

— А чего болтать-то? — струхнул дворник. — Сболтнул я, не подумав.

— Ничего страшного, поболтаем еще. И, поподробнее. Мы с тобой даже до Окружного суда прокатимся, там точно никто не помешает. На коляске — десять минут хода. Мейкулло, извозчика нам поймай. Ты тоже с нами поедешь.

— Так, ваше высокоблагородие, служба у нас! Что управляющий скажет?

— Я вам повестку выпишу — покажете управляющему. Много времени не отниму, но это от вас зависит — захотите быстро вернуться, быстро расскажете. Вперед, и с песней.

[1] Мнение автора не всегда совпадает с мнением ГГ, потому что автору пришлось в этой жизни и дворником поработать. Вернее — подрабатывать. Скажу — самая поганая работа в моей жизни. Даже учителем легче.