Господин следователь. Книга 13

Глава 16 Аничкин мост

Уже не в первый раз в этой реальности слышу, что мост через реку Фонтанку — тот самый, с юношами и жеребцами, называют Аничкиным. Он же должен быть Аничковым, по имени первого строителя Аничкова? Аньки моей здесь не было, наследить не успела, а иначе вообще бы мост именовали Анечкиным. Неужели какие-то изменения названий? Ладно, все бывает.

А я устроился в плавучем кафе, притертым к набережной Фонтанки, ел мороженое, запивая его кофе. Место здесь считается дорогим — чашка кофе пятьдесят копеек, мороженое аж восемьдесят — зато красиво. Аничков (или все-таки Аничкин?) мост, на котором молодые мужчины укрощают жеребцов. Надо будет Лену сюда привести, только не сейчас, а как потеплее станет. Ветер, чтоб его.

Мудрый человек хозяин заведения. Судя по всему — кафешка некогда была большой лодкой или маленькой баржей. Ее обшили деревом, надстроили, обустроили кухней и загнали в приток Невы. Получилось этакое кафе-поплавок.

Какова ширина Фонтанки под мостом и рядом? Метров тридцать? А глубина? Сажень, не меньше. М-да, дела.

— Месье Жан, иду и смотрю — вы это или не вы?

Батюшки, знакомая дамочка. В Череповце с ней встречался, потом в Новгороде.

— Бонжур, мадмуазель Стефи, — поприветствовал я женщину, не вставая с места. Но она и не ждала, что я начну раскланиваться перед ней.

— Неужто узнали? — заулыбалась «мадмуазель Стефи», что в прошлом была Стешкой — череповецкой, а потом новгородской девушкой легкого поведения. — Позволите присесть рядом?

Не дожидаясь ответа, дамочка уселась.

Я быстренько оглядел «мадмуазель», отметил, что ее платье выглядит подороже, нежели то, в чем она была одета в Череповце, шляпка вполне приличная, пусть не слишком дорогая, на руках перчатки, а вот губки, как были подкрашены, так и остаются в помаде. В Новгороде она под гимназистку «косила», а тут сойдет за прислугу из хорошей семьи. А я уж подумал, что с прошлым она завязала. Наверное, Стешке повезло и она перешла на новый уровень — «работает» по дорогим гостиницам, ресторанам, а то и в театрах. Надеюсь, ничего криминального за ней не водится? Как именуют женщин, что «снимают» мужчину в каком-то приличном месте, а потом увозят его на чью-то квартиру, где бедолагу либо опаивают водкой с клофелином, а то и просто грабят? Кажется, хипесницы?

— Иван Александрович, удивлена, — покачала головой Стешка. — Как это вы меня не забыли?

— Стефи, разве я могу вас забыть? — хмыкнул я. — Мы с вами и познакомились-то очень оригинально, а уж потом, в Новгороде, вы мне такую философскую теорию задвинули, что ее можно в книжку помещать.

Степанида и впрямь была очень неординарной проституткой. Мало того, что Достоевского читала, знала кто такая Сонечка Мармеладова, так еще и считала, что проститутки являются интеллигенцией, равно как артисты и художники. Просто деятели художественной сферы служат для духовного обогащения общества, а девушки с пониженной социальной ответственностью — для телесного.

— Мне ужасно понравилось, что вы отнесли интеллигенцию к декоративным зверькам, — продолжил я, — а нас, полицию, судейских чиновников — к цепным псам.

— Неужто разобиделись?

— Наоборот, — покачал я головой. — Понравилось.

— Н-ну, тогда ладно, — протянула Стешка, потом спросила: — Иван Александрович, угостите меня чем-нибудь?

Ёшкин кот. И посылать подальше женщину неудобно, а угощать… Не то, чтобы было жалко рубля. Жалко-то жалко, но не суть… Угощение может наложить на меня некоторые обязанности.

— Угощу, — решил я. — Но угощу я тебя не как трудовую интеллигенцию, что обеспечивает потребности общества в прекрасном, а как свою старую знакомую, как землячку.

Степанида, подзывая официанта, спросила:

— Брезгуете?

Вместо ответа я продемонстрировал свое обручальное кольцо. А что сказать? Что да, брезгую?

— Мишель, принеси мне все то же, что и господину следователю, — сделала заказ Стешка. — Вы ведь до сих пор следователь? — Потом хмыкнула: — Можно подумать, что женатые на сторону не ходят. Да у меня каждый второй с кольцом. А я раз в неделю доктору показываюсь, так что, не переживайте.

Раз в неделю, стало быть, «вольная» желтобилетница. Те, которые в борделях, они два раза в неделю обязаны показываться. Только, когда это спасало от нехорошего заболевания? Кровь на анализ пока не умеют брать, и мазок не берут.

Кофе еще полчашки, а иначе бы просто оставил деньги и за себя, и за дамочку, и ушел. Но принцип — кофе должен быть выпит.

— Давай Стефи, сменим мы с тобой тему, — предложил я. — О жизни я тебя спрашивать не стану — выглядишь ты неплохо, даже свежее стала.

— О, это да, — зарделась Степанида. — Я ведь теперь и работаю-то так, по привычке, а то и для удовольствия, если человек симпатичный, вроде вас. Что целый день дома-то делать? Скукота.

— Не иначе, покровителя себе нашла? — спросил я достаточно равнодушно. Нашла, так и ладно.

— Нашла, — кивнула Степанида. — Человек он серьезный, при деле, при капиталах. Квартиру мне снимает — маленькая, зато своя, с отдельным входом, деньжат подкидывает.

— А ты что? — поинтересовался я для проформы, хотя на самом-то деле личная жизнь старой знакомой не слишком-то и интересовала. С другой стороны, а вдруг пригодится для какого-нибудь сюжета?

— Так я же говорю — скучно мне в четырех-то стенах сидеть. Филимон Карпович ко мне только два раза в неделю заходит, у него же семья, а мне-то что делать? Опять-таки — деньги нелишние.

Солидный человек, у которого хватает денег, чтобы снять квартиру для любовницы, подкидывать ей деньжат, мог бы завести себе женщину поприличнее, а не проститутку, которую приходится делить неизвестно с кем. Впрочем, если «солидного» человека это устраивает, какое мое дело?

— А Филимон Карпович, надеюсь, не деловой какой-нибудь с Вяземской лавры? — поинтересовался я.

Вот только этого не хватало, чтобы у меня оказалась в знакомых маруха какого-нибудь туза с лавры. Переживу, конечно, но лучше не надо.

— Нет, у Филимона Карповича квартира на Васькином острове, он с лаврой только по работе дело имеет.

— А что за работа такая? — удивился я. В моем представлении Вяземская лавра — клоака, в которой проживают беспаспортные бродяги, воры и нищие. Какая у них работа?

— Филимон Карпович — мусорный князь, — пояснила Стешка. С толикой гордости сказала: — Сам когда-то с низов начинал — отец из дома выгнал, так он тряпки старые собирал, потом в люди выбился — лавку обменную ему доверили, а со временем все дело под себя подмял.

Мусор? Так вроде, раздельного сбора мусора здесь нет. Но его и в моем времени нет, только добрые пожелания. Разве что старые книги — сочинения классиков в макулатуру сдают. А еще приключения Анжелики — маркизы ангелов. Их столько в девяностые напечатали — теперь не знаю куда девать.

— Так мусор, вроде бы, дворники сметают, потом его за город вывозят, на свалку.

— Э, Иван Александрович, ничего-то вы не знаете, — усмехнулась Степанида. — Мусор, это же золотое дно, если его правильно использовать. Тряпки старые, бутылки пустые — а хоть и стекло, кости, кирпич битый. Босяки из лавры все собирают, в лавки обменные сдают, а Филимон Карпович все это и продает. Не сам, конечно, у него на то приказчики есть. На него возчиков с телегами человек двадцать работает. И денежки неплохие имеет. Вон, дачу для семьи собирается строить, а то и поместье.

Что-то я не задумывался о судьбе вторсырья. А тут деньги зарабатывают. Хм…

Стекло, вроде, понятно. Его можно в переработку пускать, железо, и другие металлы — в переплавку. А остальное куда?

— Тряпки-то на кой? — удивился я. — Нищим, что ли одежку шить? Или отстирывать, да в госпиталя, на корпию?

— Иван Александрович, вы же образованный человек, — вытаращилась на меня Степанида. — А бумагу-то из чего делают?

— Подожди-ка, про бумагу из тряпок я знаю. Бумагу как раз из тряпок вначале и стали варить. Но это когда было? Давным-давно. У нас же ее из мелких опилок, из целлюлозы варят. А целлюлозу из измельченных щепок изготавливают.

— Не знаю, из каких-таких щепок, из… цулулезы какой, а в Санкт-Петербурге бумагу до сих пор варят из тряпок. А тряпок-то много надо.

— Ну, Стеша, ты меня удивила, — покачал я головой. — Я же в Череповце с Милютиным разговаривал — тот картонную фабрику собирается ставить, чтобы опилки не пропадали. А тут, значит, все по старинке…

Иван Андреевич идет в ногу со временем. Молодец. Только, хватит ли опилок и на картон, и на прессованные брикеты? А может, оно и лучше, если в Череповце бумажную фабрику не построят? И без нее есть чему Шексну с Ягорбой засорять.

— Да, а кости для чего собирать? Костяную муку делать? — спросил я. — А битый кирпич? Он-то на кой?

— Из кости костяную муку делают, ее на фарфоровую фабрику берут, для костяного фарфора. А кирпичи колют мелко, а потом в глину добавляют, чтобы новый кирпич крепче был.

Пожалуй, не стану жалеть, что встретился нынче со Стешкой. Вон, сколько нового узнал. А ведь девка-то умная, практичная. Жаль, что ум ее не в ту сторону увел.

— Смелая ты женщина, — заметил я. — Из Череповца в губернию рванула, в столицу отважилась.

— А что столица-то? — фыркнула Стешка. — Есть, конечно, среди девок и порядочные, вроде чухонок, которые на приданое зарабатывать приезжают. И барыньки есть, что от скуки себя продают — им же приключения подавай. Есть даже жены да дочери чиновников мелких, тоже копеечку заколачивают. А что поделать? Жить-то всем надо. Но все больше тех, что вроде меня — из городишек каких, а то и из деревень. Какая сама приехала, а кого брат привез, или отец.

— А что, и так бывает? — удивился я. — Чтобы отец родную дочь на панель привез?

— Все бывает, — отмахнулась Стешка. — А я в Новгороде зиму пробыла, да весну, выручка, пусть и получше, чем в Череповце, но все равно, на старость не накопить. А дай, думаю, в Питер поеду, попытаю счастья. А вдруг выгорит? Конечно, поперву-то надо осторожнее быть — и коты местные, и девки тутошние, и отметелить могут, и волосы выдрать. Но, коли без спешки, да осторожненько, походить, поспрашивать, да подружиться с кем, так можно и себе местечко-то отыскать. Питер — город большой, для рабочего человека всегда место отыщется, ежели со всем уважением. Подружка тут нашлась — Маруська, из наших, из Шухободи, приютила меня на первых порах. А потом-то и легче стало.

Я невольно улыбнулся, вспомнив слегка сумасшедшую дворянку, что проходит у меня в качестве подозреваемой. Та тоже пыталась в шлюхи пойти, но действовала нахрапом, чуть было не огребла. Вот, что значит отсутствие опыта.

— А вы чего улыбаетесь? — насторожилась Стешка.

— Не из-за тебя, не волнуйся, — заверил я девушку. Быстренько соврал: — Журналиста знакомого вспомнил, который желал самого Гиляровского перещеголять. Мечтал сенсацию раздобыть, и раньше главного репортера в газету сдать. Но не учел, что у того везде знакомые и друзья — и в полиции, и в больнице. Молодому надо идти, ноги бить, а Гиляровскому уже все на блюдечке поднесут. Подумалось — что в газетах, что на панели. Везде давка, везде конкуренция.

— А где по-другому? — пожала плечами мадмуазель. Приняв от официанта кофе и мороженое, кивнула парню. — Мерси, Мишель.

Проводив взглядом спину парня в красной рубашке, хмыкнула:

— Нравится дураку, когда его не Мишкой зовут, а Мишелем. И мне, дуре, тоже нравится, когда меня Стефи зовут. Кроме вас, правда, так никто и не звал.

— Так коли ты меня Жаном назвала, так и я стараюсь соответствовать, — усмехнулся я. Потом вспомнил еще одного персонажа: — Стефи, а в Новгороде, насколько помню, с тобой наш карманник был — Востротин, если не ошибаюсь? Я же его в Череповце как-то в камеру определял.

— А, Сидорка-то? — вспомнила дамочка своего прежнего кавалера. — Дурак он, Сидорка. Сто раз ему говорила — тыришь по карманам на ярмарках да в лавках, там и тырь. И не лезь туда, куда не положено лезть.

— А он?

— А он, дурачина, решил по вагонам тырить. Поезд же у нас ходит от Москвы до Питера, и обратно, так он решил, что, если в Чудове сесть, так успеет до Питера и чемоданчики потрясти, и сумки взрезать. Мол — в желтых да синих вагонах одни только богатенькие ездят, таких грех не потрясти. А в поездах-то уже майданники с опытом по ширмам да по чемоданам шарят, Сидорка супротив них сявка. Говорила ему — мол, коли хочешь в поездах шмонать, так поговори с народом, поклонись, бутылочку им поставь, а он — мол, сами с усами. Вот и допрыгался.

— Неужто порезали?

— Зачем резать? — хмыкнула Стешка. — Руки ему в дверях придавили, пальцы сломали, а на перегоне из поезда выкинули. Живой хоть, так и то, слава богу. Понятно, что работать не сможет, руки как крюки, предлагала — давай, я тебя хоть в сторожа определю, так нет, не по чину. Сидит сейчас возле святой Софии, милостыню просит.

Востротина мне не жаль, но обидчики должны быть наказаны. Но вор на своих коллег жалобу в полицию не понесет.

Кофе выпито, пора и честь знать. Но Стешка не торопилась. Ухватив меня за руку, сказала:

— Иван Александрович, а что мы все обо мне, да обо мне? А я так рада, что вас встретила. Я ж слышала, что убили вас, даже поплакала малость. Вот, думаю, один был хороший человек среди псов царских, так и того убили. А убили-то, скорее всего, свои, а на разбойников все спихнули. Потом, слава богу, прочитала, что жив Чернавский. Расскажите — как там в Череповце? Жуть, как соскучилась. Новости-то какие? Земляк, он как родственник на чужбине.

Вот те на. Только такой мне родственницы не хватало. Но посылать подальше женщину неудобно. К тому же — вроде, и на самом деле землячка, да еще и поплакала обо мне. Как тут уйти?

Махнул рукой официанту, заказал еще одну чашку кофе. Пожал плечами:

— Так какие новости? Тебя что интересует-то? Железную дорогу до Череповца еще не провели, как проведут, так узнаешь. А что еще?

— А меня все интересует. Кто женился, кто крестился, кто умер… Уж простите, Иван Александрович, что пристаю, но наших-то давненько не видывала.

И что бы ей такое рассказать? Про козу Маньку, которую в Череповце оставил, точно, что неинтересно.

— Доктор женился, который Михаил Терентьевич. Знаешь такого?

— Как же Михайлу Терентьевича не знать? Он же меня раза четыре чистил. Человек хороший, всегда с шуточками да прибауточками, и брал немного, и чистил хорошо.

Федышинский девок чистит? Вот гад. Не хвастался. Ага, хорош был бы медик, который признается, что занимается противозаконным делом.

Какие подробности-то всплывают вдали от дома. Ладно, жалоб на него не поступало, замнем это дело. И я уже не в Череповце.

— А на ком он женился? Старушку какую-нибудь за себя взял? — не унималась Степанида.

— Почему старушку? Молодая женщина, двадцати с чем-то годков. Не исключено, что и ты ее знаешь. Софья Прыгунова.

— Сонька-портниха? Да? — вытаращилась Стешка. — Так она же б… каких мало. Только она, в отличие от нас, денег не брала, а забесплатно давала, за удовольствие! И че, Михайло Терентьевич себе путевой бабу не мог найти?

— Стеша, тут уж ничего не скажу. Мог, не мог, а влюбился, к тому же, Софья беременная. Женились, теперь ребенка родят, а что еще надо?

— Беременная? — переспросила Стешка. Покачала головой, перекрестилась: — Ежели, от него, так дай им бог счастья.

Мне показалось, что у мадмуазели в уголке глаз мелькнула слеза?

— Вот и я про то, — кивнул я. — Как знать — может, обретет он счастье на старости лет? А от него, нет ли, какая разница?

Про такую деталь, что я был шафером на свадьбе доктора, промолчу. Ничего интересного, сверхвыдающегося. Постоял, подержал венец, потом отсидел, сказал что-то умное, и сбежал. Да и свадьба у Федышинского была не такая, как у нас с Леной. Даже и гостей почти не было.

— А что еще?

— Вот, и сам я женился, но жену ты мою вряд ли знаешь, в твою бытность гимназисткой была…

— А кто? Не Танечка ли Виноградова?

Господи, не к ночи бы помянуто! Танечка Виноградова…

— Нет, не она. Бравлина Елена.

— Э, эту не знаю, — помотала головой Стешка. — А Танечкин папаша, что товарищем прокурора был, одно время ко мне захаживал. Сначала-то, как порядочный, а потом захотел, чтобы я его за рупь обслуживала — дескать, дочку надо учить. А я ему отвечала — нет, меньше, чем за два рубля не дам. Подумалось — может, он за вас дочку-то и сосватал?

Вот ведь, «коллега». И здесь-то надо было дочку упомянуть. Зачем, спрашивается? Не посочувствуют шлюхи, у них свои печали.

— У Фрола Егорушкина дочка родилась, — вспомнилась еще одна новость.

— У Фрола Ивановича, у которого брат ресторан держит? А что, этот кобелина-таки женился? Вот те раз.

— Нет, Фрол уже давно не кобелина, — заступился я за своего кума. — За ум взялся, девку из деревни сосватал, все честь по чести.

Да уж, честь по чести. Умыкнул девку от жениха, а та потом раза два к прежнему хахалю бегала. Но это я тоже обсуждать не стану.

Мне принесли кофе, а Стешка, взглядом попросив разрешения, заказала еще мороженого.

— Иван Александрович, а сами-то вы здесь чего, в Питере? В гости к кому? А, так у вас же батюшка-то нынче не вице-губернатор, а какой-то большой начальник. Не то министр, не то еще кто. Молодую жену показать привезли?

— Повышение получил, — пояснил я. — Служил в Череповецком суде, теперь в Петербургском служу, и живу здесь. Так что, снова мы земляки.

— Иван Александрович, я все-таки не пойму — что вы тут делаете, на поплавке? Мной вы брезгуете, другую девку, вроде, тоже не надо.

— В смысле, что я тут делаю? — слегка оторопел я. — Кофе пью, мороженое ем, и на Фонтанку гляжу. А какая связь с девками?

— Так кофейня эта свиданкиной именуется, — усмехнулась Стешка. — Сюда девки приходят, вроде меня. Только не двухрублевые, а те, которые не меньше пяти берут. Даже и те, кто за десятку дает, заявляются, но эти редко, они больше по ресторанам. Ладно, что еще времени мало, а к вечеру люди понабегут. А вы не знали? Я ведь чего к вам и подошла-то? Вижу — в чинах, не студентишко какой, не подпоручик, но и не генерал. Десятка дорого, а за два рубля — тоже не по нему. Но как подошла, так и узнала.

— Жалко, — слегка огорчился. — А я-то хотел сюда жену привезти, посидеть, мороженое поесть. Место красивое.

— Так отчего ж вам жену не привести? Коли вы с барышней будете, так никто и не подойдет.

— Спасибо, теперь буду знать, куда лучше одному не ходить, — усмехнулся я. — А я тут по служебному делу сижу, размышляю, на речку гляжу. Думаю — глубокая она или нет?

И чего я об этом сказал? И, вообще, зачем поперся к Аничкову мосту, словно бы сам не знал, что на дне реки искать бесполезно.

— Утопленница какая-то вам нужна? Так с Аничкина моста редко топятся. Кому надо — те на Обводной канал бегают. А как всплывет — полиция вытащит. Вам-то что?

— Умная ты, мадмуазель Стефи, — усмехнулся я. — Почти угадала. Но не покойница, а вещь здесь может быть под мостом.

— А что за вещь? — заинтересовалась Стешка. — Небось, убийца что-то с моста скинул?

— Ну, Стефи, не бери в голову, — отмахнулся я. — Времени-то прошло уже ого-го. И вещь эта, коли на дно упала, так илом покрылась. А даже если и лежит, как же ее оттуда достать?

— Н-ну, смотрите сами, Иван Александрович, — хмыкнула Стешка. — А то ведь, я бы вам и помочь могла.

— Стеша, а чем? — удивился я.

— Так я же вам говорила, что ухажер мой нынешний — Филимон Карпович, с босотой всякой из Вяземской лавры дело имеет. Не так и давно — не то с неделю, не то две, уронил один его знакомый с Банковского моста золотой портсигар, в расстройстве весь — а Филимон Карпович босяков выствистнул, так те этот портсигар за час отыскали. Они ж за рубль все, что угодно сделают… Но их там, человек десять было. Каждому по рублю заплатили, а тому, кто портсигар отыскал — пятерку дали. Главное, чтобы присмотреть — а то бы портсигар-то и умыкнул.

Елки-палки, а если попробовать? Сомнительно, что что-то отыщут, тем более, что я даже и не уверен, что нужные мне вещи, должные стать доказательством, сброшены именно с Аничкова моста? Но что я теряю, кроме денег?

— Стефи, а ты можешь о том же Филимона Карповича попросить? — спросил я. — Пусть он не десять человек наймет, а все двадцать. Плачу каждому по рублю. А тот, кто нужную вещь отыщет — десятку получит. И тебе, за идею, еще десятку. Идет?

— Идет, чего не идти? За ваши деньги — все, что угодно, — согласилась Стешка, потом слегка озадачилась: — Только, одна тут досада… На Банковском-то мосту у нас знакомый городовой, ему треху дали, он и рад. А тут пристав — зверь. Увидит, что босяки в воду лезут, так может приказать их и прогнать. Тут же и катера ходят, и лодки плавают.

Ну да, непорядок, если босяки в воду полезут. Выходит, придется мне с полицией дело иметь. Тут не Череповец, не придешь, не попросишь. И что, через полицмейстера придется действовать?

Хотя… А чего я голову-то ломаю? Как там в киноклассике? Тот, кто нам может помешать, тот нам и поможет. Или тут другой участок?

— Стефи, а приставом здесь кто?

— Так немец какой-то. Как звать не знаю, а фамилия у него Сакс.

Ага. С надворным советником Саксом у нас заключено джентльменское соглашение. И мне выгоднее, чтобы не я улику раздобыл, а полиция ее отыскала и мне доставила. Но это, опять-таки, если все выгорит. А нет, то деньги я потеряю. Но у меня хотя бы совесть чистая будет. Но дно под прочими питерскими мостами я проверять не стану!

— Еще вопрос — твоему кавалеру я ничего не буду должен?

— Ничего, — помотала головой Стефи. — Я ему как-то рассказала, как вы купца первой гильдии арестовали, за то, что тот меня избил и в полицию сдал. Дескать — нельзя дважды наказывать человека, а Филимон Карпович сказал — правильный человек, череповецкий следователь.

— Тогда, договаривайся со своим кавалером, я с участковым приставом все решу. Деньги когда нужны? Могу прямо сейчас.

— Нет, прямо сейчас не надо. Конечно, я барышня честная, но лучше не соблазнять… Скажите адрес — куда записочку послать, а как люди придут, я к вам человека пришлю. Вы лучше скажите, а что искать-то?