Господин следователь. Книга 13

Глава 9 Антон Павлович

Горничная — имя забыл, а то и вовсе не знал, спросить неловко, приняла у меня шинель и фуражку, пристроила на вешалку, миленько улыбнулась и попыталась пройтись по мне платяной щеткой. Я что, шерсти на службе нахватал? По уму — меня надо чистить тогда, когда выхожу из дома, потому что Кузьма нас старательно утепляет. Пылесос бы не повредил. Обязательно изобрету, если вспомню — как он выглядит.

Кстати, а где он сам? Обычно встречал, чтобы потереться о ноги хозяина и попенять ему, что тот опять надолго ушел. Да, а где моя дорогая супруга? Нет ни Кузьмы, ни Леночки. Зато из гостиной доносятся голоса. В том числе мужской. Что за дела?

— У нас гости?

— Один гость, вас уже с час дожидается, — доложила служанка и уточнила. — Барышня его развлекает.

Барышня, понятное дело, это Анна.

— А где Елена Георгиевна?

— Молодая барыня с барыней уехамши, а куда — не знаю, у барышни спросите.

Ясно-понятно. Уехамши, значит. А чего это гость мужского пола приперся в дом, где наличествует одна юная барышня? И кто это мартышке разрешал с чужими мужиками болтать?

У дверей невольно задержался, прислушался. Голос, вроде бы, знакомый, но не пойму — кого же к нам принесло? Вот уж, меньше всего я хотел бы кого-то видеть, с кем-то разговаривать. Сейчас бы чаю попить, забиться в угол и подумать над тем, что я сегодня прочитал. Умные следователи на работе думают, а я на дом думы тащу.

— А я в гимназические годы, если время свободное выпадало — но это крайне редко, очень любил бычков ловить. Уйду на берег — там у нас порт недостроенный, заберусь на сваю и сижу. Иной раз глянешь — а неподалеку, на соседней свае, господин Дьяконов, наш инспектор сидит. Само-собой без сапог, штаны закатаны. И так вот сидим мы с ним, друг на дружку поглядываем, словно хищник и жертва на водопое. Инспектор наш зверь был.

Недостроенный порт? Бычки? Где у нас бычки водятся? Понятно, что не на Балтике, и точно, что не на Белом море. Черное море или Азовское? Хм… А ведь я знаю, кого принесло. Голос этот слышал давно, больше года назад, в Москве. Точно, Антон Павлович Чехов. Тот, которому мы с Аней нашли «шабашку» и который адаптировал «Обыкновенное чудо» для сцены. Аня писала, что виделась с ним несколько раз, но чисто по делу, и в присутствии третьих лиц.

Антон Павлович, я люблю твое творчество, да и тебя безмерно уважаю, как человека, который и крестьян лечил бесплатно, и школы строил, и библиотеки создавал, в переписи населения участвовал, на Сахалин ездил. Того, что ты совершил за свою короткую жизнь, на добрый десяток иных хватит. Но… какого лешего тебя принесло? За Анькой решил поухаживать? Шиш, маленькая она еще, девке учиться надо, да и как жених ты мне доверия не внушаешь. Уж слишком много я прочитал о жизни Антона Павловича, о его увлечениях, хождениях, чтобы дозволять своей сестренке с ним общаться.

Донесся голосок Ани.

— Иван рассказывал, что инспектор в Новгородской гимназии любил изрекать: «Коль скоро существует правило, то оно не для забавы законодателя и оно должно быть соблюдаемо».

— Да⁈ — с удивлением протянул голос Чехова. — Вы знаете, а наш инспектор Дьяконов говорил тоже самое.

Та-ак… Не помню — когда я такое Аньке брякнул, да и откуда сам выдрал фразу? Но если Антон Павлович удивлен, стало быть, фраза из самого Чехова. Если не из рассказа, так из какой-нибудь биографической книжки о нем.

Пожалуй, пора.

— Добрый вечер, — улыбнулся я, входя в гостиную и обведя взглядом помещение.

Ага, все в порядке, от сердца отлегло. Аня не одна, не наедине с посторонним мужчиной, а вместе с Людмилой — нашей горничной-гувернанткой. Значит, под надзором.

Елки-палки, когда Анька по Череповцу бегала и днем, и ночью, я за нее не переживал. А в Питере отчего-то беспокоюсь. Причем, не только тогда, когда она уходит в училище, или бегает по свои делам, но даже в доме. Вишь, чужой мужчина, повод для беспокойства.

А на диванчике для гостей Антон Павлович не один, а с Кузьмой на коленях. Ну, Кузя, ну, изменщик. Думал, что встретишь, а ты, понимаете ли, угнездился. А как меня гость приветствовать станет? С котом-то неудобно.

Мы с Чеховым виделись один раз, даже знакомились. Кажется, просто по имени представлялись? Нет, если классик, пусть по отчеству. Неудобно самого Чехова по имени звать.

— Сидите, Антон Павлович, не тревожьте нашего Муза, — махнул я рукой, давая понять Чехову, что вставать вовсе не обязательно.

Великий… нет, пока еще начинающий писатель улыбнулся в ответ:

— Люблю кошек, в Москве у нас кот живет — Федор Тимофеевич.

Чехов — кошатник? Точно, наш человек.

Пожав руку Антону Павловичу так, чтобы не потревожить рыжего зверя, сел и посмотрел на Аню.

— Анна Игнатьевна, куда моя супруга отправилась?

— Ваша супруга, дражайший Иван Александрович, отправилась вместе с маменькой навестить вашего дедушку, — сообщила Анька. — Мне велено сидеть дома, ждать братца.

С чего это вдруг ускакали? Но это в присутствии посторонних обсуждать не станем.

— А чаем меня поить будут? — поинтересовался я. — И гостя бы заодно. Или ты его уже напоила?

Намек понятен — чаю попил, можно уматывать. Ан, нет. Не напоили.

— Уже приказано, сейчас в малой столовой накроют, — сообщила Аня, кивнув Людмиле и та, выполняя роль горничной, вышла из гостиной.

А я задумался — про одну столовую знаю, мы там завтракаем-обедаем и прочее. А здесь еще какая-то столовая есть?

— Иван Александрович… Анна Игнатьевна… — слегка смущенно проговорил Чехов. — Ужасно стыдно, но любопытство пересиливает стыд. Разрешите спросить?

Мы с Анькой переглянулись, и я кивнул:

— Спрашивайте, постараюсь ответить. Но уговор — в свои рассказы или повести не вставлять.

— Ни в коем случае, — клятвенно заверил Чехов.

Врет, конечно же. Чтобы писатель, да не вставил интересный сюжет, невзирая на дружеские или прочие отношения? Антон Павлович своего лучшего друга Левитана не пожалел, сделав прототипом художника в «Попрыгунье». А уж сколько тех, о ком мы не знаем, попалось на кончик его пера?

— Ну-с? — протянула Аня.

— Об Анне Игнатьевне говорят, что она незаконная дочь тайного советника Чернавского, — выдал Чехов. — Я на вас смотрю — нисколько не сомневаюсь, что вы брат и сестра. Вы и внешне очень похожи, и отношения у вас именно такие, как у брата с сестрой. Поверьте — у меня у самого трое братьев, и младшая сестра. Но вы гораздо роднее друг к другу относитесь, чем мы. Между тем, у вас разные отчества, а Анна Игнатьевна называет жену своего отца маменькой. Как это так?

Мы с барышней снова переглянулись. Я сделал круглые глаза, а в Анькиных заплясали чертики.

— Ваня, только не говори про цыган! — предупредила меня Анька, а Чехов сразу же навострил уши:

— Про каких цыган?

— Про тех, которые, якобы, меня похитили в детстве, а Иван опознал в цыганке свою сестренку, — сообщила Аня. — К счастью кхе-кхе… дегтем меня еще не успели напичкать.

— А деготь здесь при чем? — не понял Антон Павлович. — И куда его пичкают?

— Деготь — чтобы ребенок потемнел, и стал похож на цыганенка, — авторитетно заявила Анна. — А пичкают туда, куда пичкать ничем не положено, кроме клизмы…

Антон Павлович захлопал глазами, едва пенсне не слетело. Все-таки, он врач, понимает, что деготь — чистейшая ерунда.

— Я про цыган ни полсловечка никому не скажу, — заверил я. — Правда, про цыган — никому. За что народ обижать?

— И что, это правда? — обмер Чехов. Высказал предположение: — Нет, цыгане точно не причем. У вашего отца имелись такие недоброжелатели, что украли ребенка⁈

— Конечно нет, — усмехнулся я. — Никаких цыган, никаких недоброжелателей и в помине не было, просто Анечка, в свойственной ей манере ушла гулять, потерялась, а к тому времени, когда мы ее отыскали, у нее появились другие родители. Соответственно — у нее и фамилия другая, и отчество. Можно бы поменять, но отец Анны очень хороший человек, любит ее, словно родную дочь.

— А как можно потерять ребенка? — продолжал недоумевать Чехов. Посмотрел на меня, перевел взгляд на Аньку, покачал головой: — Нет, определенно, вы меня разыгрываете.

— Ваня? — подмигнула мне Анька. — Может, расскажем правду хорошему человеку?

— А может не стоит? — засомневался я. — Антон Павлович повесть напишет, а то и пьесу. Что-нибудь такое… Пропала дочь помещика, потом сын помещика встретил крестьянку, влюбился в нее, а когда узнал, что это его родная сестра, он ее зарезал.

— Ва-ань…

— Ну ладно, — махнул я рукой, усовестившись, что самого Чехова пытаюсь обманывать. — На самом-то деле, Антон Павлович, мы не брат и сестра. Вернее — брат и сестра, но не родные, а названные. Похожи — это да, сами удивляемся. Я все пересказывать не хочу, слишком долго. Просто, познакомились в Череповце, подружились, а потом я Анну в Санкт-Петербург привез, а тут уж и родители мои к Анечке всей душой прикипели.

— Еще не забудь добавить, что я по происхождению крестьянка, батька мой не желает в мещанское сословие записываться — хоть кол ему на голове теши, а я к Ивану Александровичу в кухарки нанялась, — сообщила Анна. Подумав, сообщила: — Изначально-то я к нему в няньки просилась, но он отказал — говорит, вырос уже, несолидно, если коллежского асессора сопливая девчонка станет нянчить. Была бы девица постарше, тогда ладно. Пришлось ему срочно невесту подыскивать.

— Анна, ты ври, да не завирайся, — строго сказал я. — Во-первых, я в то время еще титулярным был, а во-вторых, в няньки бы я тебя взял, да ты несусветное жалованье заломила — пять рублей в месяц! Нянька за харчи работает, да за крышу над головой.

— Так… — задумчиво изрек Чехов, решительно снимая Кузю с колен. — Кажется, сейчас я кого-то из вас убью, либо меня отправят в сумасшедший дом. Я сам умею морочить головы, но мне-то это зачем?

Мы с Аней уже кисли от смеха.

— Антон Павлович, про няньку — это шутка. Но то, что Иван Александрович меня в кухарки нанял — чистая правда. Правда, до этого он меня в тюрьму хотел посадить.

Видя, Чехов сейчас взорвется, я поспешно сказал:

— Почти все правда, за исключением тюрьмы. Нельзя ее посадить в силу малолетнего возраста, но остальное было. В деревне мужики конокрада убили, а эта… маленькая чертовка, сумела следствие ввести в заблуждение. Научила взрослых мужиков так на допросах говорить, что чуть мое дело не рассыпала.

— Ну, Ваня, допустим, ты мою хитрость разгадал.

— Потому что ты пару ошибок допустила. Не продумала, что следователь настырный окажется, пойдет в деревне собак считать.

Мы с Аней наперебой рассказывали, как в деревне Борок был убит конокрад, и как одна часть деревни валила вину на другую, отчего настала полная сумятица[1].

— Так что, вначале едва не посадил, потом на службу нанял. А кухарка очень толковая, стряпает так, что любой ресторатор от зависти удавится, — дополнил я. — А вместе со стряпней, Аня нашу гимназию умудрилась закончить. И еще именно она подвигла меня на написание рассказов и повестей. Я однажды барышне историю про деревянного человечка рассказал, она запомнила, и Лейкину отправила. Вот так все и пошло, и поехало.

Надеюсь, теперь Антон Павлович поверил, что его не разыгрывают и не издеваются? Или нет? Но разубеждать не стану. При всех положительных качествах, у моего кумира имеется очень скверное свойство, которое отмечали и его близкие друзья, и биографы — он искренне не понимал, за что на него обижаются люди, послужившие прототипами его персонажей? Ну, подумаешь, написал чего-то такое, малость переборщил — ну и что? Разве это повод не разговаривать, отказать от дома, а то и в драку лезть?

Аня, тем временем, повела нас в малую столовую.

И впрямь — есть такая. Между прочем, рядом с большой, в смежной комнате. А я-то думал — что тут за дверь? Перекушу, так авось, до ужина и доживу.

Усевшись за стол, Антон Павлович заметил:

— А ведь ваша история, Анна Игнатьевна, поинтересней, нежели история о пропаже девочки, отыскавшейся у цыган. Кого удивишь юной цыганкой, спустя годы оказавшейся графиней? Такие истории французы любят. А вот девочка, проявившая себя как талантливый автор — это нечто особенное.

Эх, если бы только талантливый автор. А моя сестренка еще и химик, и медик, и бухгалтер. Впрочем, список можно продолжить. Вот, разве что музыка и танцы ей не даются, но и на солнце пятна есть. В конце концов, у меня почерк ужасный. И математику не знаю.

— Но, Антон Павлович, убедительная просьба не афишировать наши откровения. Правду мы ни от кого не скрываем, но не выпячиваем. Пусть, что хотят, то и думают, — попросил я. — Те, кому положено знать, обо всем знают, а до прочих нам нет дела. Батюшке, конечно, трудно приходится, когда его укоряют то в супружеской неверности, а то в черствости по отношению к собственному ребенку, но он уже привык.

— Да я никому и не собирался ничего говорить, — слегка обиделся Чехов. — Вздохнув, сказал: — Самое забавное, что в настоящую правду уже никто не поверит. Абсолютно нет смысла о чем-то писать. Сказочка куда привлекательней, нежели истина. А уж про вас, Иван Александрович, столько всего понаписано и понаговорено, что захоти я роман написать — захлебнусь в материале.

— В общем, Антон Павлович, сказок много, — сделал я вывод.

— Совершенно верно, — поддакнул Чехов. — Кстати, о сказках…

Когда так многозначительно начинают, чего-то ждут. Так и чего бы вообще Чехов пришел?

— Чувствую, Александринский театр жаждет поставить «Волшебника Изумрудного города»? — предположил я.

— Совершенно верно, — кивнул Чехов. — Меня к вам прислали в качестве переговорщика. Верховцев сам собирался ехать, да приболел. Еще Савина рвалась, очень обижена, что Артамонов к ней в уборную ни разу не зашел, не поздравил и цветы не подарил.

Делать Максимову больше нечего. Показалось мне или нет, что в словах Чехова проскользнула зависть? Все может быть.

А наш гость продолжил:

— «Обыкновенным чудом» Александринский театр нынешний сезон закрыл, полный сбор, начальство и артисты довольны, его теперь на гастроли повезут, еще денег подзаработают, и в новом сезоне показывать станут, пока публика ходит. Но нужно на следующий сезон что-то новое, интересное. «Волшебника Изумрудного города» все читали, успех обеспечен. Костюмы, конечно, придется пошить, но в театре свои мастерские — за лето справятся. Как только вы согласие дадите, сразу начнут. И мне, если вы с соавтором решите меня снова театру предложить, работа будет. Вроде, поденщина, но мне самому интересно. Да и деньги неплохие. Надеюсь, что когда-нибудь и мои пьесы возьмут на сцену. Театр «Корша» водевиль готов взять. Но если бы не мое имя на афишах в Александринке — отказал бы.

Хотел сказать, что Чехов — величина того же уровня, что и Шекспир с Мольером, но промолчу. Пусть сам свои шишки набивает. А заодно учится расписывать монологи и диалоги, ставить ремарки, разводить актеров по сцене.

И еще… Чехов — великий драматург, писатель, и прочее, но, если к Аньке станет клеиться — голову оторву и труп спрячу. Но он, вроде, пока ведет себя прилично, комплименты не отвешивает.

— На главную роль госпожа Савина нацелилась? — усмехнулся я.

— А кто же еще?

Савиной тридцать, шестнадцатилетнюю принцессу сыграет, но Элли-то, то есть, в нашем варианте Анечке, лет десять — одиннадцать.

— Я, когда «Обыкновенное чудо» смотрел, барышню интересную видел, — сказал я. — Она фрейлину играла.

— А что за барышня?

— Молоденькая совсем — лет двадцать, хрупкая, с большими глазами, волосы пепельно-русые, — принялся перечислять я. — У нее одна реплика была, но, когда сказала — приму затмила.

— А, понял, о ком идет речь. Вера Федоровна Муравьева, но это пока не артистка. Вернее — она пробуется, как артистка, но непонятно — возьмут ее в труппу Александринки или нет, — заметил Чехов.

— Да? Странно. Мне показалось, что очень талантливая барышня, с большим будущим.

— Ну, она уже и не барышня, а замужняя дама, да еще и графиня.

Тут подала голос Аня.

— Странно. На подмостках сцены подвизается целая графиня Муравьева, очень талантливая, а начальство думает — брать или не брать? Да ее стоит только ради рекламы приглашать. У нас что, графинь в театрах навалом?

— Так ведь это не я решаю, а руководство театра, — развел руками Чехов. — Я-то вообще ни пришей, ни пристегни. В театр проник из-за вашей прихоти. Если надумают взять — она должна выступить на сцене в каком-то дебюте в присутствии режиссеров, заведующего труппой. Еще Верховцев станет смотреть. Если понравится — подпишут контракт на три года.

— А что дает такой контракт? — заинтересовался я.

— Как что? Три года сытной и безбедной жизни. Жалованье начинающей актрисы — три тысячи рублей за сезон. А с мая по сентябрь можно подработать на гастролях — а это хорошие деньги, или отдохнуть все лето. Кроме того — предоставляется казенный гардероб, значит, не нужно самой покупать сценические платья.

Ничего себе! Три тысячи за сезон. Эх, почему у меня нет артистического таланта, подался бы в актеры. Но артистов императорских театров немного, большинство жрецов сцены служат в частных провинциальных театрах — жалованье в разы меньше, а то и вообще вынуждены странствовать. Помню я труппу, где ведущая актриса организовала самоубийство. Нищета.

— У Веры Федоровны семейные неприятности — разводится с мужем. Сможет ли она выходить после этого на сцену — неизвестно.

— А из-за чего разводится? — тут же спросила Аня.

Чехов замялся, поглядывая на барышню. Неприлично при юной особе.

— Антон Павлович, я же учащаяся Медицинского училища, будущая медичка, — настаивала девчонка. — Вон, я на свадьбе Ивана свидетелем со стороны невесты была.

Допустим, законным свидетелем со стороны невесты была не Аня — ей не положено, а Иван Андреевич Милютин, подписавший все необходимые бумаги. А нашей барышне попросту разрешили держать венец. И то, вместе с Лентовской. Но Марии Ивановне и самой хотелось поучаствовать в церемонии, но это нормально.

Чехов затравленно посмотрел на нас, вздохнул:

— Вера Федоровна застала мужа с любовницей, подала на развод. А родственники настаивают, чтобы она взяла вину на себя.

— Ничего себе! — присвистнула Анька. — Муж кобель, а родственнички на жену хотят измену навесить, чтобы она потом замуж не смогла выйти? Жесть! Я бы таких родственничков из рогатки отстреливала.

Последняя фраза про рогатку в устах учащейся барышни прозвучала убойнее, нежели сравнение неверного мужа с собакой мужского пола. А «жесть»? Я даже не спрашиваю — кто научил, а Антон Павлович с перепуга забыл про соблюдение приличий и все рассказал.

— Любовница мужа — младшая сестра Веры Федоровны, она беременна от графа. После развода они хотят пожениться, но кто разрешит, если муж будет объявлен виновным? А Вера Федоровна пребывает в очень расстроенных чувствах, и ее дальнейшее пребывание в театре под вопросом.

Я мысленно махнул рукой. Исполнителей режиссер сам подберет, мое-то какое дело?

— Антон Павлович, передайте, что мы не против постановки «Волшебника Изумрудного города». Пусть господин Верховцев присылает нам договор. Условия прежние, — высказал я свое веское мнение, а сам украдкой смотрел на Аньку — нет ли возражений? Но барышня хлопнула ресничками, показывая — мол, пусть так и будет.

— Просьба у меня к вам огромная, — выдохнул Чехов. — По возможности, попросите для меня не сто рублей в месяц, а сто пятьдесят. Я на лето своей семье — отцу с матерью, братьям, еще сестра с подружками, обещал, что на дачу всех вывезу. Дачу-то уже снял, все деньги на это бухнул, а ведь им еще и жить на что-то нужно.

Анна только кивнула. Не сомневаюсь, что Антон Павлович получит свои деньги. Еще моя барышня возьмет под контроль доходы от гастролей.

Чехов, человек очень внимательный и наш безмолвный диалог от его внимания не ушел. Сказал с завистью:

— Как же вам с сестрой повезло, Иван Александрович! Есть на кого деловые вопросы спихнуть. Я свою Машу пытался отрядить гонорары получать за «Драму на охоте» — так ей то билеты в театр дадут, то штаны сошьют для меня[2].

Младшая сестрица лишь загадочно улыбнулась. Попробовали бы с ней расплатиться билетами в театр либо штанами — редактор бы сам без штанов остался.

— А сами-то на дачу поедете? — поинтересовался я.

— Приеду на пару дней, но у меня времени для отдыха нет. Деньги-то нужно зарабатывать, а кроме меня, некому. Медицинская практика, рассказы для Лейкина, еще Суворину обещал писать — он платит немного, зато не обманывает, да и адаптация «Волшебника», пусть там и работы немного, но тоже время сожрет. Так что, любому рублю рад, а уж сотне — и подавно.

[1] https://author.today/reader/372456/3441419

[2] Реальный факт. «Драма на охоте» печаталась несколько месяцев, с каждого номера Чехову полагалось три рубля, но издатель деньги придерживал. Не из-за этого ли Антон Павлович невзлюбил это произведение?