Господин следователь. Книга 13

Глава 6 Разное и всякое

Первым на обед примчалось наше маленькое стихийное бедствие. Пронеслось по комнатам, застрожило горничных и Кузьму. Быстренько обняла Лену, погладила меня по плечу — ладно, так уж и быть, барышня сообщила:

— Лена, имей в виду, сегодня ты главная за обедом. Маменька просила передать, что сама отправится Николая Федоровича навестить, у него и отобедает. Кстати, и вам бы съездить не мешало.

Мы с Леночкой переглянулись. Немного неловко. Старый генерал на свадьбу внука не поехал, но хотел увидеть невестку. А мы собирались навестить дедушку, как только приедем, но так пока и не собрались. Ловлю себя на том, что оттягиваю визит из-за того, что генерал непременно заведет свою старую песню — отчего внук не в армии, почему до сих пор не поручик? Интересно, а как прежний Чернавский умудрился три года прожить у деда, и не повесился?

Чтобы сменить тему, похвастался:

— Аня, я сегодня подъемные получил, и часть жалованья. Как раз две тысячи, которых нам на партнерство с фармацевтами не хватает.

— Прости, забыла сказать — уже не надо, — сообщила Анька. — Мы с Леной после завтрака — ты уже в министерство убежал, поговорили и решили, что каждый из нас свой пай внесет, чтобы поровну. Лена станет считаться компаньоном Бахарова, но выручку-то мы станем делить на троих.

— Ну вот, а я из главбуха деньги выбивал, — слегка расстроился я. — Знал бы, так и мучиться не стал.

Не то, чтобы я слишком старался, чтобы выбить деньги, но все равно, близко к истине.

— То, что ты деньги выбил, это правильно сделал, — похвалила меня Анна, а потом рассудительно сказала: — Но эти две тысячи — это жалованье, на которое ты свою молодую жену будешь содержать. Ну, и себя немножко. А те деньги, что мы на рассказах зарабатываем, на театре — вот их-то и станем вкладывать. Заработаем и на экспедицию, и на лабораторию, и Лене на что-нибудь.

Леночка слегка загрустила. Она-то в курсе наших с Анькой планов, но сама пока не придумала — на что бы потратить собственную выручку? Впрочем, еще придумает. Ежели, ее младший брат не утратит интерес к освоению полюса, так с экспедицией ему поможет. Правда, Николаю еще в Морском училище надо восстановиться, закончить его, получить погоны, на флоте послужить… Песня долгая, лет десять, если не больше, но и расходы на полярную экспедицию огромные. И я помогу, чем смогу. Надо бы для полярников какой-нибудь лайфак придумать. Спальный мешок на гагачьем пуху, а лучше — примус. Точно, нужно примус изобрести. Потом подумаю. Но здесь нужен толковый человек, способный мои фантазии перевести в чертежи.

— Да, братец Ваня, — заявила вдруг Анна. — Выдай своей любимой супруге рублей пятьдесят.

— Аня, я из своих заплачу, — возмутилась Лена.

— Не вздумай, — твердо сказала Анька. — Я ж говорила, что Иван, обязан тебя кормить, поить, одевать и все прочее.

— Бумажник в спальне, сколько нужно, столько пусть Лена и возьмет, — пожал я плечами.

— Нет, Ваня, я в твой бумажник не полезу, — покачала головой супруга. — Ты сам должен деньги выдать, как полагается. Достань из бумажника, положи на туалетный столик — я потом заберу.

Ох, ты, опять ритуалы… Дескать — все у нас, как у больших.

Вздохнул, постонал, демонстрируя, как я устал, чтобы куда-то ходить. Но ведь пришлось!

Оставил пять… даже шесть десяток на туалетном столике, придавил их склянкой с духами, вернулся обратно.

— А деньги на что?

Лена с Аней переглянулись, загадочно посмотрели на меня.

— Девчонки, а так не честно, — обиделся я. — Заинтриговали, секреты какие-то развели. Между прочем, когда жена у любимого мужа деньги просит, она говорит — на что они ей нужны.

Подружки снова переглянулись, Аня кивнула и Лена, слегка смущаясь, сказала:

— Аня меня собирается в лавку свозить, при ней мастерская…

— Ваня, сам потом все увидишь, — хихикнула Анька.

— Именно так, — согласилась Леночка, а потом встала и строго сказала: — А теперь, раз я хозяйка — пойдемте к столу. Сейчас Александр Иванович должен подъехать.

Батюшка подъехал вовремя, к двумя часам дня.

Леночка, на мой взгляд, прекрасно справлялась с обязанностями хозяйки дома — и салфетки поправила, и дельные распоряжения прислуге отдавала, и черпачком орудовала, наделяя присутствующих тарелками с супом.

За обедом вначале вели великосветский разговор — о солнечной погоде, о постановке «Обыкновенного чуда», на которую батюшка с маменькой собираются как-нибудь сходить — но теперь уже осенью, после гастролей; о фонтанах Петергофа, куда мы с Леной обираемся съездить.

Уже в конце, когда прислуга принесла чай и сладкое, отец спросил:

— И как прошла встреча с министром?

— Нормально, — отозвался я. — На службу определен в Санкт-Петербургский окружной суд, но думаю, ты это знаешь.

— Знаю, разумеется, — кивнул товарищ министра.

— А для чего тогда господин Набоков цирк устроил — дескать, выбирайте, господин Чернавский?

Тайный советник посмотрел на невестку и на воспитанницу, хмыкнул, потом спросил:

— А сам-то, как считаешь?

— Как раз хотел у тебя спросить.

— Так ведь и я не знаю, — пожал плечами отец. — Это же твой министр, а не мой, сам у него и спрашивай.

Нет, не просто цирк, а цирк с конями!

— Тебя на какую должность поставили? — полюбопытствовал отец. — Выше или ниже?

— Выше, — похвастался я. — Был следователем по особо важным делам, теперь — по важнейшим. Боюсь только, что самые скверные дела на меня взваливать станут.

— Иван, я в суде не служил, но и так знаю — самые скверные дела сваливают не на того, у кого должность выше, а на того, кто начальству не пофартил, — засмеялся отец. — А на тебя ничего и сваливать не надо — сам будешь хватать, если прокурор не остановит.

Ну, это батюшка преувеличивает — я что, совсем дурной, чтобы лишнюю работу брать? Тем более, что я тут не один следователь, как в Череповце, нас должно быть штук восемь, и не сам дела стану брать, а прокурор давать.

Хотел заговорить с отцом об убийстве девочки из ломбарда, но при барышнях такую тему поднимать не стоит.

— Оклад какой положили? — спросил отец.

— Жалованье большее — почти в три раза выше, чем было. Три тысячи сто рублей с чем-то.

— Три с лишним? — недоверчиво протянул отец. — Быть такого не может.

— Почему не может? — обиделся я. — Должностной оклад у меня теперь тысяча восемьсот — точно не помню, а записать забыл. Еще квартирные, разъездные, от государя аренда положена в 700 рублей.

Вот про аренду запомнил, но там просто.

— А, так ты про оклад и говори — 1860 рублей 40 копеек в год, — хмыкнул отец, с удивительной точностью назвав мой оклад. — Вот это и есть твое жалованье. А все остальное — надбавки. Правильно называется — ежегодные денежные выплаты, а именуют все по старинке — жалованье и жалованье. А я уж и подумал — откуда столько? У меня начальник департамента три тысячи в год получает, а наш министр — четыре. И у меня только три тысячи восемьсот рублей.

— А в чем тогда разница? — не понял я.

— А разница в том, что жалованье, то есть, оклад, у тебя неизменным остается, пока ты новый чин не получишь, а надбавки могут меняться. Пенсию по службе тебе по окладу начислять станут. И аренда от государя назначается не на все время, а на определенный срок. У тебя на сколько?

— Я и не спрашивал, — пожал я плечами. — Я про такую аренду впервые слышу. Всегда считал, что аренда, если собственность на время берут. Квартиру, скажем, домик в деревне, лодку.

Елки-палки, сколько же всяких тонкостей! А отец меня продолжал добивать.

— Есть существуют дачные выплаты — если чиновнику на лето деньги дают, чтобы семью на дачу отвез, есть рождественские — кому на праздник в обязательном порядке денежку выдают. Есть столовые.

— Батюшка, лучше не перечисляй, — замахал я руками. — Все равно не запомню, что и где, а мне дачных не выдают, сплошное расстройство. Считаю только те деньги, что в кармане лежат.

— Слышишь, Лена? — подала голос Анька. — Слышишь — запоминай. Иван у нас все забудет, тебе придется напоминать.

— Пусть… — засмеялась Леночка. — Я тоже так думаю — какие деньги Ваня принесет, так и ладно. Что изменится, если запомню — столовые ли, квартирные?

— Хм… А ведь, пожалуй, ты и права, — согласилась вдруг Анька. — Жалованье такая штука, что его не изменить. Сколько получил — то твое. Главное, не забудь, что у твоего мужа… выплаты составляют три тысячи сто рублей в год

— 3139 рублей 30 копеек, — вспомнил вдруг я.

— Вот! — подняла Анька указательный пальчик. — Три тысячи сто тридцать девять рублей тридцать копеек. Ежели, Ваня приносит меньше — значит, он куда-то свои денежки тратит. А куда, спрашивается? На кого?

— Анька, сейчас дошутишься, — пригрозил я. — Подожди, батюшка уедет, заступаться некому станет.

— Лена заступится, — заявила Анька.

Но на сей раз подружка оказалась не на ее стороне.

— Нет, заступаться не стану, — сообщила Леночка. — Я даже Ване тебя лупить помогу, чтобы так не шутила. Я тебя сама лупить стану.

— Кхе-кхе… — грозно прокашлял Чернавский-старший, давая понять, что хозяин дома на месте.

— Александр Иванович, но хоть вы-то заступитесь? — захихикала Анька, посматривая в глаза отца. — Уедете, эти злыдни меня защекочут, и подушками изобьют.

— Слушайте… — попытался отец призвать молодежь к порядку, но не выдержал, заулыбался. — Вообще-то, Анечка, за такие намеки, я бы тебя сам отлупил. Только…

— Только вам меня жалко, да?

Батюшка ничего не ответил, лишь страдальчески посмотрел вверх. Ясно, Анька уже и товарища министра допекла. А козлушка не унималась:

— Александр Иванович, а вы нам своего кучера дадите?

— Кучера? А зачем вам кучер? — не понял отец.

— Вместе с коляской, — уточнила Анька.

— А я что, на извозчике в министерство поеду? — возмутился отец.

Судя по нахальной мордочке воспитанницы, ее нисколько не смущает, если товарищ министра отправится в свое ведомство на извозчике. Но девчонка сразу подвела необходимую базу.

— А вы нынче в министерство не ездите, мало ли, какие у вас дела? Ваня один остается, скучать будет. Он, к тому же, наверняка хочет, чтобы вы ему что-то посоветовали. И вам хорошо, и нам польза.

Но отца убедить сложнее, чем меня.

— Коляску не дам, — твердо заявил тайный советник. — У меня на четыре часа прием назначен. А вы, барышня, с подружкой своей, на извозчике поедете, а то и пешком пройдетесь — ножки молодые.

Но Анька не подумала уступать.

— Мы с Леной по лавкам собираемся прогуляться — девочки из училища парочку адресов на Лиговке подсказали, потом на Васильевский остров. А еще в швейную мастерскую заехать, заказики сделать. Куда мы с покупками-то? А извозчикам-то доверять…?

— Аня, ну что ты, как, маленькая, — вздохнул отец. — Где так умная, а где… Горничную возьмете — пусть девка за вами покупки носит, дворнику скажешь — извозчика возьмет — они перед домом стоят. Отвезет туда, куда надо, подождет и назад привезет.

— Ох ты, голова я садовая, — самокритично стукнула Анька себя кулачком по лбу. Точно, как я забыла? Александр Иванович, вы умница.

Барышня выскочила из-за стола, подбежала к господину тайному советнику, чмокнула его в щечку и скомандовала:

— Леночка, быстренько целуй батюшку, да пошли собираться. Швейная мастерская мадам Дежон до семи открыта, а нам еще в три лавки заехать.

— А стол, а посуда? — слегка растерялась Лена, вошедшая в роль хозяйки.

— Горничные уберут, догляд не нужен, — отмахнулась Анька. — Про ужин знают, как вернемся, проверим. Ты лучше распорядись, чтобы Александру Ивановичу чай в кабинет подали, а Ване кофе.

Девчонки убежали, а мы с отцом переместились в кабинет, в который уже принесли чай и кофе. Усаживаясь в свое любимое кресло (я его еще по Новгороду запомнил), товарищ министра проворчал:

— Думал, как женится Иван, жена его образумит, наставит на путь истинный. Лена-то, на первых порах, впечатление серьезной барышни произвела. А тут — вся в тебя.

— Это все Анька, ее дурное влияние. И меня испортила, а теперь за Леночку принялась.

— Не Анька, а Аня, — строго поправил отец. Усмехнулся: — Сам до сих пор удивляюсь — как это девчонка так быстро к нам в сердце влезла? Теперь мы с Оленькой и не понимаем, а как мы без Анечки жили? Ты-то у нас далеко, а теперь вообще женат, а барышня — словно солнце в окошко. Козлушка, тут ты прав, так ведь родная теперь.

— Несмотря на то, что лаборатории взрывает, флигель у деда разнесла?

— Ох, ерунда какая… Флигель все равно в руинах был, а лаборатория старая. Главное, что с ней самой ничего не стряслось, — отмахнулся отец. — Мы же за девочку нашу перепугались. Оторвало бы что-то, не дай бог. Или лицо попортило? Парню, еще куда ни шло со шрамом ходить, а барышне? А уж как мы ее за лабораторию песочили, и за флигель! Отругали, а потом жалко стало.

Потом, небось, кругами вокруг Аньки бегали, в глаза заглядывали.

— Еще, Иван, хотел рассказать, как сестричка твоя меня на ноги поставила. Можно сказать, от смерти отбила.

— Да? А что случилось? — забеспокоился я.

— Я, понимаешь, после твоей свадьбы, простудился в дороге, — сказал отец. Смущенно добавил: — Верно, продуло где-то… Ванька, не лыбься!

Ага, куда там не лыбиться. Ванька уже ржал… Отец рассерженно посмотрел на меня, улыбнулся, а потом присоединился к ржанию.

Ишь, в дороге его просквозило. А кто вместе со статским советником Бравлиным пароход попытался с мели стянуть? Порулили сначала, а потом решили свои ошибки исправить. Ни на какие увещевания не поддались, уселись в лодку, попытались грести.

Ладно, что далеко не уплыли, выловили сватов быстро… Зато родители жениха и невесты теперь друзья.

Отсмеявшись, товарищ министра изрек:

— Надо бы о твоем тесте похлопотать. Не засиделся ли Георгий Николаевич в статских советниках? Ну, подумаю… С товарищем министра финансов мы дружим, не откажет.

Эх, везде-то родственные связи, протекции.

— А что там у тебя со здоровьем? — напомнил я. — Причина ладно, любая может быть. Ты самое главное скажи.

— Скрючило, понимаете ли… — крякнул отец. — Застудился, да еще и в карете три дня, полулежа. Как приехали, меня на руках выносили. На диван уложили, доктор пришел… Что-то там поскрипел, постукал, пилюли назначил. Какие пилюли? Тут болит, там отзывается — не то кишки, не то сердце. Все, думаю, Оленька вдовой останется, как же она без меня-то? И придется Ивана с молодой женой на похороны звать. О завещании стал думать. Понятно, что поместья и особняк тебе достанутся, но и Анечке что-то нужно оставить. Говорю ей — мол, в облигациях и в акциях у меня тысяч сто, в сейфе лежат, Ольга Николаевна тебе все отдаст. Деньги мои в банке. Если документы не успею подписать — Ваньке скажешь, что я велел тебе тысяч сто отдать. А уж с землей — как Иван решит, но точно, что он тебя не обманет и не обидит. Все думаю, помираю. Только хотел сказать чтобы батюшку звали — исповедоваться да собороваться, а Анечка, противненьким таким голоском — щас, Александр Иванович, за деньгами я побегу, делать мне больше нечего… Ишь, помирать собрался… А кто разрешал? А кто станет Ваниных внуков нянчить? На Ольгу Николаевну все хотите взвалить?

Отец встал, пошел к своему столу. Знаю, чего он к нему пошел.

Вернулся с пузатой бутылкой коньяка и двумя рюмками. Налил, кивнул, чокнулся и выпил. Отерев рот, продолжил:

— Пигалица такая, подскочила, одеяло с меня содрала, рубаху нательную я снимать не хотел — так она ее ножницами распазгала. А я в одних подштанниках перед барышней, считай, перед дочкой, стыдно-то как! Лежу и ору — отойди, дура, больно, дай помереть спокойно, а она — ага, как же, спокойно помереть… Спокойно вы лет через тридцать помрете, так я и мешать не стану, а пока рано. Меня на живот перевернула — тушу такую, и давай спину мять, да растирать чем-то. Я уже в голос ору — до чего больно-то, а потом, чувствую, словно жар пошел, тепло, боль ушла, а уж как хорошо-то стало! На следующий день вскочил, словно огурчик. Ну, поясница ныла с неделю, но это ерунда.

У отца, скорее всего, приступ остеохондроза случился. Ай да Анька! А ведь и всего-то медичка-первокурсница! В Медицинском училище массаж вряд ли изучают. Или это последствия учебы у Федышинского? А может, какие-то методы народной медицины?

— Судя по всему, встречей с министром ты недоволен? — перешел отец к главной теме. Насмешливо сказал: — Бедный Николай Дмитриевич. Не знает, что целому судебному следователю не угодил.

Иронию отца понимаю. Не часто коллежского асессора приглашают на прием к министру.

— А я к министру на аудиенцию не просился, — парировал я. — Прислали бы вызов — мол, иди в Санкт-Петербургский Окружной суд, где тебе и место. Так зачем огород городить? Дескать — выбирай, Чернавский-младший себе должность, а в канцелярии, как оказалось, уже бумажка готова.

— Так Ваня, министру любопытно стало — что за персона такая, следователь Чернавский. Неужели неясно? А недоволен — так Николай Дмитриевич вчера с моим министром бодался, — пояснил отец. — А ты ему сегодня попался под горячую руку. Вот он перед тобой немножко комедию и поломал. Но бывает и хуже.

— А чего министры бодаются? — вяло полюбопытствовал я.

— Так мой желает мировых судей из уездов убрать, а твой сопротивляется.

Убрать мировых судей?

Я сразу же насторожился. Вот это уже интересно. Это не о судебной ли контрреформе речь идет? В сельской местности убрали мировых судей, создали земских участковых начальников, в руках которых сосредоточилась и административная, и судебная власть. Только, я считал, что это позже случится. Но проект могут и сейчас разрабатывать. Такие вещи делались не спеша.

— А кто вместо мировых судей станет споры и тяжбы разрешать? Неужто, Окружной суд? — прикинулся я шлангом. А как не прикидываться? Откуда я могу о будущем знать?

— Пока неясно, но кого-то назначат. Скорее всего, из местных землевладельцев, — пояснил отец. Пожав плечами, сказал. — Я ведь, Иван, в политические вопросы не лезу, у меня своих забот хватает — полиция, преступность, еще медицина и живность всякая. Поверь — мне дел хватает. Управлением пусть господин министр занимается.

— А зачем твоему министру мировых судей менять?

— Так Ваня, все во власть упирается, — снисходительно сказал отец. — Любой министр желает столько власти заполучить, сколько можно. Вот и у нас так. Мировые судьи в подчинении у юстиции, а моему министру надо, чтобы они у него под рукой ходили. Будет в каждом уезде еще по одному маленькому исправнику, а то и по два, чем плохо? Станет вершить споры о поземельном устройстве, надзор за местным самоуправлением осуществлять. Если преступление какое случится — сельской полицией руководить, пока исправник не прибудет.

— Батюшка, а нельзя твоего министра как-то остановить?

— Остановить? Ты это всерьез говоришь? — удивился товарищ министра.

— Я тебе хоть раз глупости говорил?

Его Высокопревосходительство задумался. Верно, прикидывал — часто ли сынок ему глупости предлагал? Посмотрев на часы, висевшие над столом, заметил:

— Вижу, разговор у нас с тобой долгий, давай-ка вечерком продолжим. Или, подожди-ка немного…

Чернавский-старший ушел, а я остался собирать мысли в кучу.

Значит, одна из контрреформ императора Александра — антисудебная, ликвидировавшая мировые суды, убившая в деревне все разделение властей, произошла не по повелению государя, а из-за того, что министры бодались, власть делили? А императору идея понравилась, потому что отвечала его намерениям ограничить излишние свободы.

И как мне отца убедить, что от этого ничего хорошего не выйдет? Наверное, о проблемах, что непременно возникнут, а потом так аукнуться — говорить не стану, а вот о другом, можно и нужно.

Отец вернулся минут через пять. Плеснув себе целую рюмку, а мне половинку, сказал:

— Я барышням свою коляску уступил, пусть себе по лавкам раскатывают. Когда еще деньги тратить, если не в молодости? Жена у тебя красавица, нужно баловать.

— Правильно, — улыбнулся я. — А что с посетителем твоим?

— Ане велел, чтобы в министерство заехали, служителю сообщила — мол, у товарища министра дела, сегодня его не будет. А посетитель — он из наших, из министерских, завтра приму.

Усевшись, отец опростал рюмку, отхлебнул из стакана у остывший чай, кивнул:

— Что ты там про новых земских начальниках-то вещал? Может, если дело скажешь, то сумею Дмитрия Андреевича[1] переубедить.

К тому времени я успел привести в порядок мысли, поэтому довольно принялся излагать.

— Батюшка, наши министры высоко парят, а я на земле служил полтора года. Не скажу, что все досконально понял, но кое-что осознал.

— Н-ну?

— Давай начнем с того — а кто станет исполнять функции участковых начальников? — начал я. — Ты сказал — ставить станут из местных землевладельцев. Допустим, найдутся. Минимум таких начальников на уезд человек пять понадобится. А по России сколько? Тысячи две, если не больше. Если им жалованье платить — во сколько это выльется? Денег в казне у нас всегда не хватает, а здесь и жалованье плати, и какое-нибудь помещение дай. А на какие шиши?

— Без жалованья станут работать, — перебил меня батюшка. — Как предводители дворянства трудятся, так и они. Или, как земцы. Можно с самой волости собирать, чтобы казну не трогать.

— Все толковые землевладельцы уже и так либо в земствах, либо еще где-то состоят, — парировал я. — Если должность почетная, но неоплачиваемая — станут работать плохо. Добровольно желающих не сыщется, а насильно назначать — так платить придется. Ты много видел таких, чтобы бесплатно трудились? Ладно, пусть без жалованья, но какие-то средства понадобятся. На те же печати, на помещение, на керосин, на дрова… А не лучше ли эти деньги на более важные дела передать? На ту же полицию. Тебе здание под Медицинское училище строить, полицейскую академию заводить. Фотографы нужны, криминалисты. Да хоть городовым по лишней пятерке в месяц доплачивать. Говоришь, с волости, с самих мужиков собирать… Можно и так, но не любят мужики деньги платить, да и нет у них лишних денег. Волости и так писаря своего содержат, волостные избы. И на школы тратятся, и на дрова для учителей. Куда им еще платить?

— Здраво рассуждаешь, — с уважением посмотрел на меня отец.

— Вот и хорошо, идем дальше, — кивнул я, обрадовавшись тому, что господин тайный советник со мной не спорит. — Предположим, отыскал министр деньги, начал жалованье платить. Или, пусть волость богатая, идеальная — выплачивает вовремя и аккуратно. Все отлично и замечательно, но… Работы у начальника чересчур много, а вся работа по разным профилям. На участкового начальника наваливается — и межевые дела, и судебные тяжбы, и наблюдение за порядком. Наказывать за незаконную вырубку леса кто станет? Начальник? А если он сам к этому делу руку приложил? Еще межевание — самый поганый вопрос, по собственному опыту знаю — жалобы друг на друга пачками несут. У нас, в уездах, имеется уездное по крестьянским делам присутствие, где и землемер есть, но все равно, зашивается. — Увидев, что отец пытается что-то сказать, поднял руку:

— Батюшка, не станет лучше, если в каждой волости землемер появится. Да и не землемер это, а так, дилетант. Он же и землю не сумеет намерять, а кроме измерений, еще и юридические вопросы всплывут — имеются договоры, которые между помещиками и бывшими крепостными заключались, между общинами. А все договоры в уезде. Намеряет от балды, договор станет толковать так, как ему хочется, свара начнется, а то и за топоры схватятся.

Его Высокопревосходительство кивал, помалкивал и мотал на ус, а я заливался соловьем:

— Министр собирается начальнику мировой суд в уездах отдать. Хм… Наши мировые судьи почти все без образования, но хоть чего-то да нахватались, почитали. Ведь это же нужно законы знать, хотя бы поверхностно. И за порядком он же следить станет. И сельской полицией руководить… Бред полнейший. У нас во всех крупных селах урядник имеется, порядок соблюдать — его прямая обязанность. Зачем еще один начальник по полицейским делам? Как я понял, подчиняться начальник будет не уездному исправнику, а предводителю дворянства. И разрушим мы всю вертикаль власти. Одним словом, создаст твой министр на свою голову нового монстра, потом сам расхлебывать станет. Нет, сам-то не станет, тебе поручит.

[1] Толстой П. А. — начальник отца ГГ, министр внутренних дел.