Господин следователь. Книга 13

Глава 5 Денежное довольствие

В приемной господина министра я получил вожделенную бумажку, где было сказано, что «Приказом по ведомству Министерства юстиции за № 223 коллежский асессор Чернавский Иван Александрович, ранее занимавший должность судебного следователя по особо важным делам Череповецкого окружного суда, переведен на должность следователя по важнейшим делам Санкт-Петербургского окружного суда. Перерасчёт жалованья оного Чернавского должен быть произведен с 25 апреля 1885 года».

Почему перерасчет производится не с 1 мая? Или учитывают время, затраченное на дорогу?

Секретарь канцелярии министра — чиновник с точно такими же петлицами, как у меня, но возрастом постарше лет так… на десять, отдавая выписку из приказа, сообщил:

— На службу в Окружной суд следует явиться не позднее пятого, но не раньше третьего мая.

— Да? — приятно удивился я негаданным выходным. — А я-то думал — прямо сейчас.

— Нет, господин Чернавский, прямо сейчас не нужно, — снисходительно улыбнулся коллежский асессор. — Нужно вначале заполнить ваш новый формуляр, потом отправить его в Санкт-Петербургский окружной суд. Сами понимаете — это займет время. А что вам делать на службе без формуляра?

И впрямь. Чиновник без формуляра — не чиновник.

— А я думал, что формуляр отправят с прежнего места службы.

— Нет, что вы. Ваш формуляр с прежнего места службы так и останется на прежнем месте — полежит в канцелярии два года, потом его сдадут в архив. А в министерстве имеется ваш главный — я бы сказал, генеральный формуляр, куда заносятся все ваши передвижения по службе, награды, а то и взыскания. По нему потом равняются и прочие формуляры, которые имеются в наших подведомственных учреждениях.

— Как интересно? — искренне удивился я. — А я и не знал о таких тонкостях.

— Да уж какие тонкости? — улыбнулся чиновник. — Служба такая. Я тотчас же отправлю распоряжение во второй департамент открыть для вас новый формуляр, переписать в него все ваши данные. Как все закончат, формуляр отправят с курьером в Окружной суд.

Вишь, а мне министр, пусть и в шутку, предлагал должность директора второго департамента. А я самого простого не знаю.

— А в Судебную палату копии не отправляют? — поинтересовался я.

— Нет, в судебной палате хранятся лишь формуляры чиновников, которые там непосредственно служат, — ответил коллежский асессор, а потом насторожился: — Небось, тоже думаете, что мы здесь только бумагу переводим?

— Господь с вами, — улыбнулся я. — Не знаю, как вас по имени и отчеству?

— Матвей Степанович Войновский.

— Ну вот, а меня зовут Иваном Александровичем, но вы это знаете… Матвей Степанович, я так не считаю. Видите ли, я историей увлекаюсь.

— Историей? — не понял Войновский.

— Именно так, — кивнул я. — Каждый формуляр является историческим источником, из которого можно почерпнуть какую-то информацию. Но если подобный документ будет в одном экземпляре — его судьба непредсказуема. Предположим — случился пожар, Окружной суд сгорел. Или, что еще хуже, министерство…

При этих словах Матвей Степанович постучал по дереву, а я продолжил:

— Если имеется копия — то формуляр реально восстановить, а историк, который лет через сто-двести будет работать с документами, в том случае, если в каком-то архиве нет нужного источника, отыщет его в другом… [1]

Об исторических источниках порассуждать интересно, но я понял, что «Остапа понесло», поэтому предпочел остановиться.

— Виноват, увлекся.

— Нет-нет, было очень интересно и познавательно узнать, — задумчиво отозвался Матвей Степанович. — Я ведь и сам, признаюсь, иной раз считал, что у нас много лишних бумаг, а теперь посмотрел на это с другой стороны. Благодарю вас, Иван Александрович.

Я решил откланяться. Еще разок уточнил — где здесь финчасть, спустился на этаж ниже.

Пока шел, размышлял, на что мне потратить свалившиеся на меня выходные? Наверное, стоит изучить газеты. Понятно, что с делом я ознакомлюсь, но пока нужно получить общее представление по убийству Сары Беккер. Кстати, она Сара или Сарра? Журналисты, хотя и сволочи, но иной раз подмечают любопытные детали. И со свидетелями, которых иной раз упускают из виду следователи и прокуроры, общаются. А еще в газетах публикуют речи защитников. Их тоже следует внимательно прочитать, даже законспектировать. Присяжные поверенные — кровопийцы и душегубы, но часто бывают правы.

В раздумьях чуть было не прошел мимо нужной двери.

Вошел, охватил взглядом комнату, где стояло штук десять столов, за которыми восседали серьезные люди. Судя по тому, что у каждого лежали счеты — бухгалтерия. (Ага, важное наблюдение. А кто должен служить в финансовой части? Водолазы?) Не так и много бухгалтеров на все министерство.

Ближе к входу заседают люди без знаков различия, подальше — с петлицами. И все заняты делом. Кто-то переписывает данные с маленькой бумажки в огромную амбарную книгу, кто-то просто пишет, а один считает на счетах. В Череповце видел не раз, как на них считают, но неужели в столице нет чего-нибудь более совершенного? Понятно, что калькулятор еще долго не изобретут, но хотя бы арифмометр какой-нибудь придумали. Вроде, Паскаль что-то такое изобретал.

Никто не разговаривает, чисто рабочий шум — щелканье костяшек на счетах, шелест бумаг, скрип перьев.

— Господа, а у кого можно справиться о получении денег? — обратился я к публике.

В комнате воцарилась тишина, потом, один из ближайших ко мне канцеляристов, спросил:

— А вы, сударь, кем будете?

— Новый следователь окружного суда, — сообщил я, не называя фамилии. — Господин министр приказал зайти, выяснить, и получить денежки на обзаведение.

— Тогда вам туда, к его высокоблагородию Клавдию Николаевичу Забалуеву, — кивнул канцелярист на дверь, ведущую в смежную комнату.

Судя по всему, здесь заседает главбух. Или, как эта должность именуется?

Постучавшись и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь.

Комната маленькая, да еще поделенная перегородкой, напоминавшей барную стойку, а за ней — пожилой чиновник в очках, в потертом форменном сюртуке, зато со знаками надворного советника в петлицах. Стало быть — господин Забалуев. Но выглядит, словно кассир, выглядывающий из окошечка.

— Да? — посмотрел на меня главбух поверх очков.

— Здравствуйте, господин Забалуев, — поздоровался я, потом представился. — Новый следователь по важнейшим делам Санкт-Петербургского окружного суда, коллежский асессор Чернавский. Прибыл к вам за денежным довольствием.

С этими словами я протянул главбуху бумагу и присовокупил:

— Господин министр сообщил, что я должен к вам зайти, справиться о размерах будущего жалованья, а еще получить полагающуюся мне сумму на обзаведение.

Главбух придирчиво изучил бумажку, подтянул к себе гросбух, полистал его.

— Все правильно, выплаты вам полагаются, — кивнул Забалуев. — Но, господин коллежский асессор, денег у меня нынче нет. Его высокопревосходительству следует знать, что деньги мы получаем девятнадцатого числа, накануне выдачи жалованья. Или, по крайней мере, дать мне приказ, чтобы я распорядился об инкассации. Заходите денька через два, а лучше через недельку.

— Да? Печально, — вздохнул я. Подумав, вздохнул еще раз: — Значит, придется возвращаться обратно.

— В каком смысле — обратно? — не понял главбух.

— Обратно в Череповец, — пояснил я. — Ежели мне не выдадут подъемные, а до двадцатого числа еще девятнадцать дней, на что стану жить?

И чего это я решил постебаться над главбухом? Если денег нет, так их нет.

Главбух захлопал глазами, поправил очки и теперь принялся меня разглядывать сквозь стекла.

— А что за подъемные я должен выдать? Куда подниматься? Никогда не слышал.

Тьфу ты, опять облажался. Но как-нибудь выкручусь.

— Подъемные — денежные средства, которые выдают при трудоустройстве или при переезде. Типа — подняться куда-то, пойти на повышение.

— Да? А сколько вам нужно?

— Н-ну, хотя бы с тысячу рублей. Петербург — город дорогой.

Забалуев сдвинул очки, покачал головой.

— Шутник вы, господин Чернавский. Тысячу рублей на обзаведение я еще ни разу не выдавал, и ведомостей на такую сумму не подписывал. Вам полагается, — придвинул он к себе какую-то бумажку, заглянул в нее, — в соответствии с вашим чином и должностью, двести пятьдесят рублей.

— И всего-то? — обиделся я. — А почему не триста?

— Триста выдают чиновникам от коллежского советника и до действительного статского советника, при условии, что их переводят на должности не ниже товарища прокурора, или столоначальника, — заученно забубнил главбух. — А от титулярного советника и до надворного — двести пятьдесят. А тысяча… Даже господину министру на обзаведение полагалось пятьсот пятьдесят рублей. А у нас в кассе…

Сколько в кассе Забалуев не сказал, зато фыркнул:

— И слово-то какое — подъемные. Надо запомнить.

— Ладно, согласен. Давайте столько, сколько есть, — предложил я. — Зря я что ли новое слово сообщил? Не поверю, что в бухгалтерии самого э-э важного министерства Российской империи нет денег. Что я друзьям скажу? Засмеют.

Некогда, я просто развернулся бы и ушел. Деньги у меня есть, неужели до двадцатого мая не доживу? А тут пристал к занятому человеку. Определенно, дурное влияние Аньки. Дескать, деньги следует брать сразу.

— Точно, шутник, — опять покрутил головой Забалуев. Взяв какой-то листок, начертал там несколько строчек, протянул мне. — Деньги извольте получить в кассе. Пятьдесят рублей, больше нет.

— Замечательно, — сказал я. — Огромное вам человеческое спасибо.

— Опять шутите?

— Господь с вами, — хмыкнул я. — Просто ищу способ узнать — какое у меня будет жалованье?

— Так вы спросите, я и отвечу, — вздохнул надворный советник Забалуев, вытаскивая из-под стола огромные счета. — Ваш должностной оклад, соответствующий чину судебного следователя по важнейшим поручениям (брякнули костяшки) составляет 1860 рублей 40 копеек в год. Вам также положены квартирные (бряк-бряк) — еще 300 рублей 90 копеек. Разъездные (бряк-бряк-бряк) — 278 рублей, но без копеек. Сколько это будет?

— Побойтесь бога, Клавдий Николаевич, — возмутился я. — В уме считать? Лучше убийство раскрою.

— Убийство… — фыркнул Забалуев. — Убийства-то положено Сыскной полиции раскрывать, а не вам. А считать вы должны уметь.

Я обиделся. Почему это убийства сыскари должны раскрывать, а не я? И почему я должен уметь считать?

— А вот на спор… Давайте, вы убьете кого-нибудь, а я раскрою. Проспорю — с меня бутылка шампанского. А считать я не умею.

— Господи, — всплеснул руками главбух. — И откуда такие шутники-то берутся? В Череповце все такие?

Ишь ты, главный бухгалтер знает, откуда меня перевели? Фу ты, ведь в бумажке написано.

— Нет, не все, — покачал я головой. — Народ в городе Череповце насквозь серьезный, я только один такой и был, так в столицу выгнали. Так скажите — какое жалованье?

— А ваше жалованье составит 3139 рублей 30 копеек.

Я призадумался. Что-то он много насчитал. На слух цифры плохо воспринимаю, считаю… ну, считаю я еще хуже… но все равно… Тыща восемьсот с чем-то, потом триста и двести, тоже с чем-то… Должно выйти не больше двух с половиной тысяч. Что-то у него со счетами не так.

— Много.

— А, так вам же еще аренда положена в 700 рублей, — завопил бухгалтер. — Я косточки-то накинул, а вслух не сказал.

— А что за аренда? — насторожился я. Какая аренда? И что мне придется арендовать? В чем здесь подвох?

— Аренда, если государь император желает увеличить кому-то жалованье, а должностной оклад это не позволяет, — пояснил Забалуев. — Поэтому, оному чиновнику идет доплата из средств кабинета. Кому-то пятьсот рублей, кому-то тысяча, а вам — семьсот.

Вот оно как… Семьсот рублей. Вообще-то, государь мог бы и тысячу накинуть, я бы него не обиделся. А это сколько в месяц? Так, попытаюсь подсчитать. Хм…

— Выходит, в месяц двести рублей?

— В месяц, господин Чернавский, это составит двести шестьдесят один рубль, да еще и с копейками, — укоризненно посмотрел на меня бухгалтер. — Понимаю, что следователи считают плохо, но вы-то, бывший студент математического факультета! Иван Александрович, как вам не стыдно? Да еще и дурака передо мной валяете.

Офигительная сумма. Меньше, чем Лентовский получает, но все равно — ощутимо. В Череповце у меня выходило… не то сто двадцать, не то сто тридцать в месяц.

Стоп. А чего это он про математический факультет? Допускаю, что место убытия главбуху известно, но откуда он про Санкт-Петербургский университет знает? Про дурака — это вообще упущу. Валяю.

— Клавдий Николаевич, а кто из нас следователь? — удивился я. — Мне кажется, это вы. Иначе, как вы узнали о моем прошлом?

— Полноте, Иван Александрович… — сказал Забалуев, посмотрев на меня еще более укоризненно. — Сын мой вместе с вами учился. Только, вы на математическом отделении, а Володька — на естественном. Неужели вы меня не помните? Вы же к нам в гости приходили, а Володька у вашего дедушки бывал, где вы квартировали. Еще говорил — вот, мол, у Вани Чернавского дед постоянно пристает — отчего это вы в офицеры не пошли, а в студентики записались?

Ну, ешкин же кот! Какой подляк-то, а? И не ожидал, что такое вылезет. Век бы я эту бухгалтерию не ходил. И чего поперся-то? Н-ну… И как быть?

— Как же мне вашего сына не помнить? — заулыбался я. — Просто, не обижайтесь, не ожидал, что все так пересечется. Я же в провинции жил, слегка одичал, от людей отвык. И в комнате у вас темновато, не враз рассмотрел. А Володя — умнейший человек, далеко пойдет. У меня-то, не получилось математиком стать… Ну, возможно, что вы и знаете.

— Да уж, умнейший. Вот, приятель ваш, Петя Столыпин — этот и на самом деле умнейший. Этот точно, что далеко пойдет! Может, вас-то и не нагонит, но все равно…

Чего? Петя Столыпин — то есть, Петр Аркадьевич, будущий премьер-министр, о реформе которого я диссертацию писал, мой однокурсник? Но Петр Аркадьевич на агронома учился. Помню, что выпускная работа посвящена табаку. Ах ты, опять забыл. Физико-математический факультет состоял, состоит, то есть, из физико-математического и естественного. Иван Чернавский учился на физмате, а Столыпин на естественном. А ведь по возрасту-то все сходится. Столыпин шестьдесят второго года рождения, я шестьдесят третьего. И познакомиться мы, то есть, они, вполне могли, и приятельствовать. Дружил же я с парнями и с физмата, и с филфака. А уж в девчонками-то тем более.

— Слышал я краем уха о ваших злоключениях, — осторожно сказал Клавдий Николаевич. — Но, слава богу, все разрешилось. Вон — вы уже и в чинах больших, и при крестах. Владимира вижу, а на шпаге — не Анна ли?

К министру я ходил в парадном мундире, как и положено. Значит, при шпаге.

— Она самая, — подтвердил я.

— Да, Иван Александрович, я-то думал, что станете вы профессором математики, будет лекции студентам читать, а вы вон, как высоко прыгнули. Я сам-то до старости дожил, а у меня только Станислав да Анна. Ладно, если к празднику Станислава второго дадут, а может и нет. А уж о Владимире, как у вас, даже и не мечтаю. И жалованье у вас, с арендой от государя, побольше моего будет. Аренда — это не только деньги, но и честь великая.

— Клавдий Николаевич, высоко прыгнешь, так падать высоко, и очень больно, — хмыкнул я.

Мне разговор с отцом «друга» стал в тягость. Сейчас начнет о чем-то вспоминать, а мне и ответить нечего. Думал, что непременно какая-нибудь пакость в Петербурге случится, вот оно, и случилось. В прошлый раз на Завьялова наткнулся, теперь на отца друга, к которому в гости ходил.

Наверное, пойду-ка я отсюда. И подъемных не нужно, потом получу, в Окружном суде.

— Вы, Иван Александрович, на Володьку-то сердца не держите, — попросил вдруг Забалуев.

— А за что я должен на него сердце держать? — удивился я. — Владимиру от меня поклон, Петру Аркадьевичу, ежели увидите, тоже. Думаю, как-нибудь увидимся, поговорим. У меня, правда, со свободным временем плохо — служба, да и женился недавно. И у сына вашего выпускной курс, экзамены. Но все равно, как-нибудь увидимся.

— Нет, вы не думайте, собирался Володька вам в Новгород написать, это я его отговорил. Испугался за сына. Знаете, всякое бывает.

Отговорил? Было бы желание, написал бы. Похоже, мой бывший друг, узнав, что его товарищ «засветился» по политическому делу, малость струхнул. И что, наш общий друг Петя Столыпин тоже? Но я-то рад, что мне никто не писал.

— Клавдий Николаевич — забудьте. Все, что если когда-то и было, то давно сплыло. Владимир мне не писал, так ведь и я ему не писал. Как сказал один поэт: «Увидеться — это б здорово! А писем он не любил» процитировал я Симонова. Вы меня простите, но мне пора.

— Подождите, а деньги? — заволновался Забалуев. — Вы же из Череповца к нам приехали, на дорогу потратились. А еще сказали, что женаты.

Да как бы и отвязаться-то? Просто махнул рукой, улыбнулся:

— Вы же мне пятьдесят выписали, вот и ладно. Не стану вытрясать из кассы последние деньги. Если что — батюшка подкинет.

— Да где же он вам подкинет? Пока из Новгорода деньги идут — сколько времени пройдет?

О как! Клавдий Николаевич про мою неприятность знает, а про отца нет?

— Так батюшка у меня здесь, в столице. Он нынче не вице-губернатор, а товарищ министра внутренних дел.

— Чернавский, тайный советник, ваш батюшка? А я и не знал. Думал, однофамилец. Нет-нет, Иван Александрович, подождите… Я быстро.

Отец моего друга (бывшего, надо полагать) что-то писал. Закончив, протянул бумажку с витиеватыми буквами и цифрами.

— Ступайте в кассу — она налево, по коридору. Вам выдадут две тысячи рублей в счет жалованья за будущий год. А остальное жалованье раскидают по месяцам, станете получать по 94 рубля.

Ну, раз дают, надо брать. Не отказываться же? Анька говорила, что нам двух тысяч для партнерства с фармацевтом не хватает. Как раз кстати. А 94 рубля в месяц — не так и плохо. Я на первых порах получал меньше. Правда, это было в Череповце, но здесь за стол и за квартиру платить не нужно. Я у родителей справлялся, они даже обиделись. В общем, нам хватит.

Вернувшись из министерства, поднялся в наши с Леной апартаменты и… все мысли о службе сразу и вылетели.

[1] Это автор говорит о себе. Работая в архивах, иной раз, благословлял нашу дореволюционную бюрократию, потому что-то, чего не оказывалось в Череповце или Вологде, удавалось отыскать в Новгороде или в Москве.