Господин следователь. Книга 13

Глава 20 Синекура?

Я стоял перед столом окружного прокурора. Не навытяжку, когда руки по швам, а глаза пожирают физиономию начальника, но довольно-таки вольготно — руки заложил за спину, но все равно, в той самой позе, которая подчеркивает подчиненное положение следователя по отношению к прокурору.

К прокурору я вообще не собирался заходить — у меня и дома дела. На днях в Санкт-Петербург приехал Иван Андреевич Милютин с Марией Ивановной. Несмотря на уговоры, отец и дочь остановились в гостинице — дескать, не желаем стеснять, но на ужин они к нам пришли. В результате — заболтались за полночь, потому что, было о чем поговорить. И о железной дороге, и о будущем паровозостроительном заводе, и много еще о чем.

Топографы трудятся, до середины пути дошли, а Иван Андреевич уже начал завозить в Череповец щебень и песок, потому что строить решили с двух сторон — и со стороны столицы, и со стороны Череповца. Лес под шпалы тоже свой будет, сушится, даже креозот из Ярославля привезли.

Вологодское купечество тоже зашевелилось, ищут архитекторов для проекта железнодорожного моста через Шексну. Но там участок пути небольшой, сделают за полгода. Нет, какое там за полгода? За пару месяцев изладят. С мостом только возни много.

Опять встрепенулось купечество из Великого-Устюга, решившее доказать, что строить дорогу от Питера до будущей вотчины деда Мороза гораздо выгодней, нежели до какого-то Череповца. Мол — из Устюга идут торговые пути в Архангельск по Северной Двине, и по суше, в Сибирь. Не вовремя они просыпаются, ушел поезд. Нет уж, нет уж. Сделаем «чугунку» от Питера до Вологды (через Череповец!), потом проложим путь до Вятки, а там и до Перми. А где Пермь — там и Екатеринбург.

С паровозостроительным заводом пока вопрос не решен, Милютин как раз и приехал, чтобы провести переговоры с компаньонами. Кое-кто выразил интерес, но с деньгами жмется, а кому денег не жалко — тому завод в Череповце неинтересен. Будет ли сбыт паровозов по России? Не лучше ли закупать в Швеции, перепродавать, нежели мучиться? Так что, Иван Андреевич отправится доказывать, что паровозостроению на Шексне быть, и что отечественный паровозпром следует развивать. Эх, мне бы с ним сходить, но нельзя.

Анну, разумеется, интересовали акции новой железной дороги, но Милютин нас огорчил, сообщив, что раньше осени их не будет, но для нас все будет отложено. Мы дружненько переглянулись, и решили, что осенью сможем купить акций не на одиннадцать тысяч, а на пятнадцать. Иван Андреевич лишь кивнул дочери, исполнявшей в дороге еще и функционал личной секретарши отца, чтобы та запомнила новую цифру и предложил стать еще и акционерами будущего паровозостроительного завода. Мы с девчонками решили в это дело не влезать, зато Чернавский- старший завил, что может вложить в череповецкие паровозы тысяч сто. Как раз те деньги, что у него в сейфе лежат. Вроде, собирался сына в Санкт-Петербурге женить, снимал с запасом.

Не знаю — сколько у батюшки сыновей? Кажется, кроме меня никого и нет, а на сто тысяч можно взвод сынков поженить, еще и на свадебное путешествие останется.

А сегодня мы всей семьей (кроме отца) собрались сделать небольшую пробежку по магазинам, купить подарки для череповецких родственников. У Милютина своя карета, своя четверка лошадей (дольше, нежели на почтовых, зато надежнее) прихватит. У меня в Череповце родственников нет, но я посчитал своим долгом отправить подарки крестникам — и маленькому Сашке Литтенбранту, и Августе (все-таки — как уменьшительно-ласкательное?) — дочери Фрола Егорушкина, и Нюшке Сизневой под номером два, а еще Фроське. То есть — не самой Фроське, бывшей кухарке, а ее дочке Аннушке.

Между прочем, кое-какие подарки я уже прикупил. На Шпалерной, прямо напротив тюрьмы магазин игрушек. Не знаю, как и додумались, но народу много. И приобрел для мальчишки игрушечное ружье и саблю, а для девчонок кукол. Леночка и Анька зароптали — дескать, куда маленьким такие игрушки? Сломают! Но я все это дело пресек — мол, подрастут, тогда и играть начнут.

Опять-таки — для библиотеки села Нелазское, где трудится Наталья Никифоровна, нужно книги отправить.

Провел ревизию в библиотеке родителей — но ничего не нашел, все, что можно, я уже выгреб. Зато в личной библиотечке Анны Игнатьевны обнаружил два сборника Антоши Чехонте «Сказки Мельпомены» с автографом автора. Со временем станет библиографической редкостью, а пока пусть пользу приносит. Одну книжечку оставил, а вторую конфисковал в пользу крестьянских детей. Кажется, я эту книгу уже отправлял, но пусть будет. Еще прикупил четыре экземпляра сказки Ершова «Конек-горбунок», изданной еще в 1865 году, по тридцать копеек штука. Обложка мягкая, зато недорого. Ершова издают частенько — вон, есть и в твердой корке, по четыре рубля. Книготорговец пояснил — дескать, на типографском складе целую коробку отыскали, а куда девать? Предложил взять всю коробку за десять рублей, но я подумал, и отказался. Для отдельно взятой библиотеки земской школы четырех экземпляров хватит.

Еще в Нелазское поедут книжки господина Артамонова «Обыкновенное чудо», «Приключения деревянного человечка», «Принцесса Марса». И каждое издание по пять экземпляров. Суворин уже успел издать две книги «Приключений князя Крепкогорского и доктора Кузякина», но их посылать не стану. Не стоит засорять детские умы бульварной литературой.

Так что, у меня свои планы на остаток дня, а тут прокурор.

— Господин Чернавский, потрудитесь объяснить — что за самодеятельность вы развели? — нервно поинтересовался господин статский советник, потрясая бумагами, исписанными моим почерком. — Вот это что такое?

Судя по всему — это мои постановления, требующие подписи прокурора. А вообще, я их оставил своему «куратору» — господину Бобрищеву-Пушкину, который имеет право подписывать подобные документы. И почему он отдал их самому прокурору? Поставил бы свой автограф, запустил в производство. Коль скоро он назначен обвинителем, ему заключение нельзя подписывать, но прочие-то документы можно.

— А что с ними не так? — наивно поинтересовался я. — Конечно, пишу не слишком красиво, но разборчиво.

— Не нужно паясничать, господин Чернавский, объясните по существу, чего вы добиваетесь?

— Я добиваюсь самого очевидного, — пояснил я. — Хочу, чтобы невиновный человек, каким бы негодяем он не был, вышел-таки из тюрьмы. И хочу, чтобы тело Сарры Беккер было эксгумировано, чтобы установить причину смерти — асфиксия ли, смертельный удар по голове, потому что в уголовном деле четкого ответа на этот вопрос нет. Если мы сейчас не проведем эксгумацию тела, ее затребует провести суд.

— Господин Чернавский, какая эксгумация? Какое освобождение? При нашей первой встрече я изложил ясно и четко, что ваша задача не заниматься самодеятельностью, не проводить следственные действия, а подобрать материал так, как вам указано — собрать убедительные доказательства вины Мироновича.

— А где же взять такие материалы, если Миронович не виновен? Все доказательства его вины косвенные, которые рассыпаются при внимательном изучении. Зачем нам еще раз выносить на обсуждение суда вопрос, который мы можем решить прямо сейчас?

— А вот это, господин коллежский асессор, мне лучше знать, — отрезал окружной прокурор. — В деле достаточно доказательств, а вам только и требуется еще раз их прочесть, привести в порядок, составить речь для обвинителя.

Человек я спокойный, но даже у меня терпение не беспредельное. Опыт службы, разумеется, у меня небольшой, но отчего-то повезло, что до сей поры я не встречался с дураками. Или просто упертыми?

— В таком случае, господин статский советник я вас прошу — нет, настоятельно требую, чтобы вы мне дали приказ в письменном виде, — хмыкнул я, глядя прямо в глаза Дыновского. — Обязательно укажите — приказываю следователю по важнейшим делам Чернавскому считать Ивана Ивановича Мироновича виновным в совершении преступления, мое — то есть, ваше, указание является единственно правильным, а все доказательства невиновности подозреваемого требую считать помехой.

Предполагая, что сейчас окружной прокурор вспылит, я усмехнулся и продолжил:

— В этом случае, ваше высокородие, я с чистой совестью предстану перед господином министром, а иначе буду выглядеть в глазах его Высокопревосходительства либо дураком, либо тупицей.

К некоторому моему удивлению, Дыновский не вспылил, а посмотрел на меня слегка пренебрежительно:

— С каких это пор следователи, пусть и по важнейшим делам, являются на доклад к министру? Или вы собираетесь обратиться к Его Высокопревосходительству через мою голову? Заверяю — министр, возможно, что вас и примет, но потом все рано отправит ваши постановления обратно, и все ваши бумаженции окажутся на моем столе. Следственное дело об убийстве Сарры Беккер находится в ведении Санкт-Петербургского окружного суда, и даже министр не станет вмешиваться в мою епархию. Возможно, в силу вашей провинциальности, вы не лишком-то хорошо себе представляете, как работает наше ведомство.

Знал бы господин прокурор, что я не то, что к министру, а к государю обратиться могу. Написать рапорт, где будет все изложено и разложено по полочкам. Но! Это пока наши вопросы, и следует их решить внутри своего ведомства, не вынося на широкое обсуждение.

— Нет, господин прокурор, я хорошо представляю, как работает бюрократическая машина, — спокойно ответил я. — Но при нашей встрече Его Высокопревосходительство дал мне приказ разобраться с делом об убийстве Беккер, определил срок для выполнения приказа в три месяца. Поэтому, первого августа, я обязан доложить министру о ходе расследования. И что я ему доложу? Дайте мне письменный приказ, который я предъявлю министру.

Окружной прокурор задумался. Похоже, такого варианта, как доклад следователя самому министру он вообще не рассматривал. Где господин министр, а где следователь?

— Ваше высокородие, если позволите, у меня будет и другое предложение, — скромно сказал я. Дождавшись мрачного взгляда начальника, предложил: — Мне кажется, мой доклад министру станет ненужным, если вы лично проинформируете Его Высокопревосходительство о том, что убийство Сарры Беккер раскрыто. Разумеется, — тут же поправился я, — доложить можно после того, как будет проведена эксгумация, а медики ответят нам на поставленные вопросы.

— Подождите, — слегка опешил прокурор. — Разве убийство Сарры Беккер раскрыто?

Вот на такой ерунде и проваливаются разведчики. А кто мне три минуты назад вещал, что убийца Миронович, не сам ли господин прокурор? Но мой начальник не вражеский агент, а я сам не контрразведчик. Ответил так:

— Пока нет, потому что нет заключения экспертизы — соответствует ли рана на черепе девочки предполагаемому орудию убийства или нет? К тому же, медики должны дать окончательное заключение — отчего же произошла смерть? Асфиксия или смертельное ранение, повредившее мозг? Но сам я не сомневаюсь, что гиря и является орудием убийства.

— Вы отыскали орудие убийства? — совсем обалдел прокурор.

— Так точно, ваше высокородие, — слегка поклонился я. — Орудие убийства найдено, а то, что оно принадлежало Семеновой, доказано.

— А почему вы мне об этом не докладывали? — гневно поинтересовался господин Дыновский.

— А какой смысл докладывать преждевременно? — пожал я плечами. — Пока у меня не сложилась полная картина преступления, пока не уточнил все детали, это еще только моя работа, а не основание для доклада.

— Будьте любезны — изложите все с самого начала и подробно, — приказал Дыновский.

— Как прикажете, ваше высокородие.

— И сядьте-таки на стул.

— Благодарю вас, ваше высокородие, — поблагодарил я прокурора.

— И очень прошу — называйте меня по имени отчеству. Когда вы говорите — ваше высокородие, чувствуется издевательская нотка.

— Иван Федорович, это вам просто кажется, — хмыкнул я.

А ведь не упомяни я про аудиенцию у министра, вряд ли бы прокурор пригласил меня сесть, да еще предложил перейти на обращение по имени и отчеству. Видимо, приятно человеку чувствовать себя начальником, который властвует на сынком тайного советника.

— Итак, я засомневался, что убийцей является Миронович, проанализировал материалы и пришел к выводу, что он не виновен. Кроме того, у меня имеются доказательства, что часть материалов была либо сфальсифицирована, либо на свидетелей оказано давление. С вашего разрешения, я не стану больше говорить о хозяине ссудной кассы, а перейду к убийце.

— Убийца, которая дала признательные показания, но которая является психически неуравновешенной особой, и которая их несколько раз меняла, — кивнул Дыновский.

— Совершенно верно. Если бы Семенова дала признательные показания, вкупе с золотыми украшениями, найденными в квартире ее сожителя, а также показания ее сожителя, придерживалась бы показаний во время процесса, этого бы хватило, чтобы признать ее убийцей. Видимо, мой предшественник так и считал, поэтому он упустил из виду важную улику — орудие преступления.

— А еще ваш предшественник понимал, что искать гирю около Тучкова моста — бессмысленно, — добавил прокурор.

— Вероятно, — не стал я спорить. — А я решил, что признание Екатерины Семеновой в убийстве Сарры Беккер — правда. Она убила девочку из корыстных побуждений. Удар был нанесен сверху вниз, со ступени, потом Семенова оттащила смертельно раненую девушку — даже девочку в кресло, сунула ей в рот ее же платок, чтобы не слышать стонов, подождала, пока ребенок не умрет. Врачи потом скажут более точно. Убийца собиралась взять драгоценности, но испугалась, что звон разбитого стекла будет услышан, поэтому ограничилась несколькими драгоценностями. Кстати, на следственном эксперименте все подтвердилось. Непонятно, почему суд не учел этого факта?

— Потому что суд, равно как и все мы, были убеждены, что убийца — это Миронович, а психически неуравновешенная женщина — возможно, что и больная, попросту наговаривает на себя, — пояснил прокурор. — И адвокат Семеновой тоже настаивал на том, что она все придумала.

— Но я посчитал, что женщина говорила чистую правду, — сказал я. — Семенова убила Сарру, завладеть всеми ценностями не успела, взяла лишь то, до чего смогла дотянуться. Еще один момент… Дворник Прохоров видел, как Сарра разговаривает с неизвестной женщиной, у которой с собой был небольшой саквояж. Еще женщину видел конторщик Ипатов, возвращавшийся из бани. Про саквояж он точно не помнит, говорит — что-то такое было.

Я перевел дух, сделал паузу, поглядывая на прокурора. Может, хватит? Я бы уже домой побежал. Нет, придется говорить дальше.

— Почему-то саквояж выпустили из вида, но логично, что в него можно сунуть гирю, туда же можно сложить украденное — женщина готовилась к преступлению. В данном случае, добыча оказалась невелика, проще ее сунуть в карман. А дальше мадмуазель Семенова закрывает за собой дверь, идет к мосту, избавляется от гири, и от бумажника, который она взяла у мертвой девочки. И я предположил, что и гиря, и бумажник находились в саквояже. Карманов на женской одежде немного, они уже заняты. Зачем преступнице идти три версты, если по дороге будет Фонтанка? Так почему бы не поискать саквояж возле Аничкова моста? Если бы в деле фигурировала лишь гиря, я бы даже заморачиваться не стал. Она бы ушла в ил, и все. Но саквояж — у него широкое основание, он мог остаться на дне и пролежать там несколько лет.

— Искать саквояж в Фонтанке — это даже не иголку в стогу сена искать, а песчинку… Водолазную службу следовало подключать.

— Рисковал, конечно, — пожал я плечами. — Про водолазную службу я тогда и не знал, но подавать запрос посчитал преждевременным. Тем более, очень удачно все сложилось. Отыскались люди, готовые поработать. Если бы поиски вели один или два человека, а пусть и пять — точно бы ничего не нашли. Сработал закон больших чисел. Тридцать человек выступили в роли водолазов, прочесали Фонтанку в районе Аничкова моста, и отыскали. И мне очень помог участковый пристав господин Сакс, который сумел назначить добровольцев из местного населения, выставить оцепление.

— Сакс? — едва ли не подскочил прокурор в кресле. — Но Сакс же…

Определенно, господин окружной прокурор хотел мне что-то сказать. Не исключено, что он и сам обратил внимание на то, что в деле очень много «вертелось» вокруг показаний самого пристава, на нестыковки. Только, когда возникла очень удобная версия, на все остальное можно закрыть глаза.

— Да, господин Сакс уже дал мне собственноручно написанное признание в том, что он желал бы увидеть Мироновича в тюрьме, или на каторге. Что он заставил свидетелей дать показания против Мироновича, что клок волос, обнаруженный в кулачке девочки, он просто выбросил.

— А зачем ему это?

— Очень грустная и романтическая история, — пояснил я. — Много лет назад Миронович и Сакс вместе служили в полиции. Но Миронович был участковым надзирателем, а Сакс лишь помощником околоточного — совсем мальчишка. Молодой Сакс влюбился в юную Эдит Циглер, даже собирался на ней жениться, а Миронович, известный ловелас, увел женщину у него из-под носа. Эдит забеременела, тогда Миронович ее бросил. Сакс все равно был готов жениться, признать ребенка своим, но женщина умерла, не родившийся ребенок тоже. Что там произошло — сейчас сказать сложно, но Сакс посчитал, что Миронович виноват в смерти Эдит, желал отомстить. Кое-что ему удалось — именно он раскрыл дело о взятках, которые брал участковый надзиратель, поспособствовал его увольнению. Но Людвиг Людвигович мечтал увидеть соперника на скамье подсудимых. А тут — такой подарок! Причем, Сакс был искренне уверен, что Миронович и на самом деле убил девочку. А то, что он сам фальсифицирует материалы — так он просто помогает восторжествовать добру. Миронович должен быть наказан и за смерть Эдит с ребенком, и за смерть Сарры.

— Да-а… — протянул прокурор. — Роман бы о том написать, как у мсье Дюма.

— Не то слово, — подхватил я. — Я взял показания с Мироновича, и тот подтвердил, что Сакс и на самом деле его ненавидел. Правда, ростовщик отрицает, что Эдит Циглер была беременна. Он понимал, что Сакс играет против него, но промолчал.

— Естественно. Если бы он выступил на процессе, что у участкового пристава имеются личные мотивы для ненависти, это сыграло бы против него. Присяжные бы получили лишнее подтверждение тому, что Миронович негодяй. Поверили бы, что одна женщина уже погибла из-за мерзавца. Да и я, как обвинитель выдвинул бы предположение, что Эдит Циглер умерла не случайно, что Миронович мог убить свою бывшую любовницу. Доказательств нет, но лишний штрих к портрету преступника. Лучше промолчать.

— С другой стороны — Миронович мог рассказать об этом Карабчевскому, а тот посоветовал молчать, — предположил я. — Николай Платонович очень умный человек, опытный адвокат.

— Ладно, о Мироновиче мы подумаем позже, а что с саквояжем?

— Саквояж найден, а вода, пусть и повредила его, но опознание я провел. Саквояж опознал Безак, узнала квартирная хозяйка сожителей. В саквояже лежало портмоне девочки — изрядно попорчено, но отец покойной, Илья Беккер, его узнал. И, в саквояже лежала полуфунтовая круглая гиря. Сожитель Екатерины Семеновой сказал, что гиря похожа, но не уверен — а за полтора года она заржавела.

— Теперь это неважно, — отмахнулся прокурор. — Саквояж Семеновой, очевидно, что и гиря принадлежала ей. — Потом с беспокойством спросил: — Вы проводили обследование саквояжа в присутствии свидетелей?

— Так точно. Рапорт о находке составлен участковым приставом Саксом, мной составлен Акт обследования, свидетели все подписали. Содержимое саквояжа вписано в акт. Протокол приобщения вещественных доказательств к делу составлен.

— Значит, все, что вам осталось — провести эксгумацию трупа, задать вопросы экспертам?

— Совершенно верно. Не знаю — как быстро градоначальник даст отдаст приказ медикам, но, думаю, не замедлит.

— Так… — призадумался прокурор. — А как нам быть с показаниями Безака о том, что Семенова видела, как Миронович убивает Сарру, и он дал ей золотые побрякушки за молчание?

— Безака на месте преступления не было, поэтому, он не свидетель. А свои показания дал из страха, что его осудят за соучастие или недоносительство об убийстве. Он знал от сожительницы, что та убила девочку, совершила кражу и промолчал — это один срок. Другое дело, что он узнал, что женщина что-то видела. Он мог и пожалеть свою сожительницу.

— Тогда я немедленно подписываю ваши бумаги, — сказал прокурор, взяв ручку. Расписываясь в положенных местах, сказал: — Сейчас же прикажу отправить на Шпалерную постановление об освобождении Мироновича, а второе, в канцелярию градоначальника.

Оставив начальственные росчерки, прокурор Санкт-Петербургского окружного суда позвонил в колокольчик. Однако, никто не вошел.

— Вот ведь, я и забыл, что рабочий день закончен, и все разбежались, — с досадой сказал Дыновский.

Канцеляристы ушли, несмотря на то, что начальник еще на месте? Забавно.

— Завтра с утра отправим, — пообещал прокурор. — Еще скажите, как вам удалось разговорить Мироновича, получить признание Сакса?

— С Мироновичем — очень просто. Сказал, что в отношении Сакса я открываю уголовное дело, что меня интересует Эдит Циглер. Мне все известно, лучше не запираться. Еще высказал предположение, что его освободят. Точные сроки не указал — это не мне решать, но обнадежил. От радости он все рассказал. Тем более, что теперь-то можно и рассказать — смерть Эдит Циглер не будет фигурировать на процессе. А на Сакса я попросту надавил — сообщил, что у меня имеются основания для того, чтобы отдать его под суд за фальсификацию и злоупотребление властью, но, если он мне поможет, так и я ему помогу. Чистосердечное признание, явка с повинной — смягчающее обстоятельство.

— А ведь судебной перспективы у дела по обвинению Сакса нет, — хмыкнул прокурор. — Если вы откроете дело, разумеется, я его подпишу, передадим в суд, но присяжные, скорее всего, решат, что он заслуживает снисхождения. А с хорошим адвокатом, так его вообще оправдают. Миронович, пусть он и не убийца, все равно — развратник и негодяй. А Сакс, благородный рыцарь, пытался с ним бороться, пусть и не правовым методом. Еще и героя из него сотворят.

— Я тоже так считаю, — кивнул я. — Тем более — Сакс сделал признание во время ведения дела, он приложил огромные усилия к установлению истины. Поэтому, я бы предложил дело не открывать, а передать материалы в канцелярию градоначальника, а то и в министерство. Решит полицейское начальства, что Сакса следует уволить — пусть увольняют. Вернут нам материалы — откроем дело, отдадим под суд.

— Вы сами-то как считаете — вернут? — усмехнулся Дыновский.

— Разумеется, нет, — покачал я головой. — Ни градоначальник, ни министр не захотят, чтобы участковый пристав предстал перед судом. Даже если его не осудят — а его не осудят, все равно, это статьи в газетах, лишнее внимание к полиции. Кому это надо?

В принципе, теперь я могу проконсультироваться с отцом. Но не сомневаюсь, что он мне скажет тоже самое. А я товарищу министра и дело могу передать. Официально.

— Иван Александрович, позвольте мне пожать вашу руку, — встал со своего места прокурор. — Еще бы хотел принести вам свои извинения.

Пожимая руку, я с удивлением спросил:

— А за что извинения?

— Во-первых за то, что я посчитал вас сынком своего отца, которого пристроили на теплое место.

— Следователь — теплое место?

— Следователь по важнейшим делам — это синекура, — пояснил прокурор. — На это место назначают либо старых и заслуженных, кого не хотят отправить на пенсию, либо тех, кого не стоит загружать работой. Опять-таки — у кого есть определенные связи. Должность красивая, а делать ничего не нужно. Следователей по важнейшим делам вначале было шесть единиц, спасибо, министр настоял, сократили. Парочку оставили на всякий случай. А Его Высокопревосходительство приказал устроить вас на хорошую должность, дать дело, по которому делать ничего не нужно. Чтобы вы сидели на месте, читали бумаги, вот и все. Даже на службу вам можно бы не ходить. Вот, поэтому и получили вы дело Беккер. Там уже все запутано, и все, что можно напортить — напорчено, а кто убил — непонятно. Посидели бы над ним до осени, бумажки перебирали, потом написали соображения. А что бы вы написали? Я вам попытался помочь — убийца Миронович, а кто еще? Сумасшедшая баба? Так уже не доказать. Бобрищев бы на суде выступил, Мироновича обвинил, а суд бы его оправдал. Прокурор обвинять должен, служба такая. Неприятно, конечно, что убийство мы не раскрыли, но что делать?

— Так мне же минус, как следователю?

— С чего вдруг? — хмыкнул прокурор. — Не первое нераскрытое убийство, думаю, что и не последнее. Мироновича — домой, Семенову — на лечение, а Безака… С этим бы тоже решили. А дело — в архив. Орден бы вам не дали, так и взыскание тоже. Весь удар и позор принял бы на себя Бобрищев-Пушкин. Вам бы даже премию выписали за сложность в работе. А вы… Никто даже и подумать не мог, что вы убийство раскроете.

Выйдя из кабинета прокурора понял, что мне очень обидно. Ишь, следователь по важнейшим делам, как оказалось, синекура. Попроситься, чтобы в простые следователи перевели? Нет, тут жалованье выше. Кстати, а за что прокурор собирался извиниться во-вторых?