Господин следователь. Книга 13

Глава 15 Участковый пристав

Кто-то мне говорил (еще в Череповце), что молодому мужчине, вроде меня, следовало завести себе побольше друзей. Мол — а что делать по вечерам? А я, если и скучал по вечерам, то не часто. И так и не научился обзаводиться друзьями, потому что настоящие, так они как-то сами по себе заводятся, а те, которые именуют себя друзьями, на самом-то деле таковыми не являются.

Наверное, хорошо иметь много настоящих друзей. И на помощь придут, и совет дадут. Зато, если их немного, есть один плюс — не нужно писать много писем. Вот, Леночке хуже — у ней и родственников много, и подружек. И Анька постоянно кому-то пишет, аж нос в чернилах. А я решил, что стану писать только самым-самым.

Конечно же, в первую очередь, нужно отправить послание череповецкому исправнику. Это надо было сделать еще с неделю назад, но прособирался, затянул. Можно бы и дольше тянуть, так неудобно.

Передам поклон его супруге — Вере Львовне — в скобочках напишу (Верочке!), и сыну-гимназисту. Попрошу, чтобы Василий Яковлевич передал привет всей нашей череповецкой команде, которая боролась с преступностью — и Спиридону Савушкину, и Антону Евлампиевичу, и Фролу Егорушкину, и Смирнову. Что я их всех помню, и очень уважаю. Надеюсь, никого не забыл?

Отписал Василию, что я без него скучаю, не хватает наших утренних посиделок за стаканом крепкого чая, за которым мы умудрялись разбирать очень сложные преступления (было у нас такое? Но неважно), сам занимаюсь очень муторным делом, а вот, если бы под рукой имелся Абрютин, и его подчиненные — вмиг бы все столичные преступления пораскрывали.

Подумал — зачеркнул «под рукой», написал сверху «рядом», а вдруг обидится? Письмо лучше сразу положить в конверт и написать адрес, чтобы не перепутать.

Надо что-то написать Марии Ивановне Лентовской. Она и мой друг, а теперь еще, в какой-то мере, и «свойственник». Как-никак, вместе с Анькой держала венец над Леночкой.

А что писать — совершенно не знаю. У кого-то талант писать письма, у меня нет. Ничего не сумел придумать, как написать о питерской погоде, о том, что побывали на представлении в театре.

О, надо еще поинтересоваться — как дела у ее батюшки Ивана Андреевича Милютина, что там с железной дорогой, как продвигается строительство Дома трудолюбия? Не сместили ли череповецкие земцы господина Румянцева?

И мужу не забыть привет передать. Написать, что я очень доволен, что служил под началом Николая Викентьевича, что он меня многому научил.

И что, всего два письма? Кому-то еще собирался написать. Точно, надо написать Нине Николаевне Вараксиной, которая мне свой дом завещала. Надеюсь, передумает и отпишет домишко своей квартирантке? Не той, которую Манькой зовут, а Ефросиньей.

Про дом пока спрашивать не стану, поинтересуюсь — как там Фрося с дочкой, а главное — как поживает старшая сестрица моей Аньки? Поинтересоваться — хватает ли им денег?

Ишь, какой я молодец. За час управился, как и планировал. Запечатал, марки наклеил. Пойду обедать — зайду на почту и отправлю. А если народа много — озадачу Степана, отцовского камердинера. Он и на самом деле совсем обленился.

А на одиннадцать у меня назначена встреча с одним очень важным свидетелем.

Он явился в кабинет ровно в 11 часов, как и было назначено. Ну, наконец-то я увидел настоящего немца — сухопарого, с водянистыми глазами, светлыми волосами, изрядно прореженными временем, усами-щеточкой.

Все прочие немцы, что мне встречались — хоть господин Литтенбрант, отбивший у меня квартирную хозяйку, хоть мой московский родственник полковник Винклер, на немцев не слишком-то походили. А этот — красавец! Прямо-таки хоть в книжку помещай, как типичного представителя арийской расы. И полицейский мундир с погонами надворного советника сидел на нем так, как сидел бы военный мундир на каком-нибудь персонаже рассказов Мопассана о франко-прусской войне. И даже крест наличествовал. Правда, не Железный, а святого Станислава.

— Присаживайтесь господин Сакс, — поднялся я из-за стола, но к посетителю не вышел. Указав ему на стул для посетителей, добавил: — Рад, что вы нашли время, чтобы посетить кабинет следователя.

Сакс только усом дернул, но никак не прокомментировал. Повестку я ему направил не по месту жительства, которое я все равно не знал (в материалах дела его не оказалось), а прямо на канцелярию Санкт-Петербургского градоначальника господина Грессера. Не думаю, что сам градоначальник эту повестку читал, но коли Сакс явился, то стало быть, я оказался прав.

— Представлюсь, — слегка поклонился я. — Чернавский Иван Александрович, следователь по важнейшим поручениям Санкт-Петербургского окружного суда. Думаю, вы уже догадались, по какому делу я вас вызвал?

— Догадался, — лаконично ответил участковый пристав, а я, еще разок оценив его внешность, подтянутую фигуру, сделал вывод, что в армии он все-таки не служил. Плечи…

— Тогда, начнем с формальностей, — кивнул я, взяв ручку и начиная заполнять «шапку» протокола. — Сакс Людвиг Людвигович, лютеранин, личный дворянин, пятидесяти лет…

— Пятидесяти одного, — поправил меня Сакс.

А, ну да. Я же брал данные из протокола судебного заседания от прошлого года, а время-то идет.

— Виноват, — извинился я, делая небольшое исправление в тексте. — Образование — частная гимназия в Пернове. Занимаете должность участкового пристава. На службе в полиции состоите с 1865 года.

Я отложил ручку в сторону, посмотрел в глаза господина Сакса и спросил:

— Как вы считаете, какой у меня к вам вопрос?

Людвиг Людвигович неопределенно пожал плечами и сказал:

— Наверное, вы желаете что-то уточнить.

— Уточнить, это несомненно, — кивнул я. — Но самый главный вопрос у меня другой. Догадаетесь или вам подсказать?

— Сделайте одолжение, — слегка улыбнулся Сакс.

— Так вот, главный вопрос — почему вы, господин Сакс, до сих пор на свободе?

Людвиг Людвигович, пусть он внешне и оставался спокойным, но глаза из водянистых превратились в темные, а сам весь напрягся, на щеках заиграли желваки. Собравшись с мыслями, он сказал:

— Господин Чернавский, вы меня вызвали, чтобы я ответил на вопросы, касающиеся насильственной смерти Сарры Беккер, а вы мне начинаете угрожать.

— Чем же я вам угрожаю? — искренне удивился я. — Я не угрожал ни судом, ни даже дисциплинарной комиссией департамента полиции. Я задал конкретный вопрос — почему вы до сих пор носите полицейский мундир, имеете высокий чин, являетесь личным дворянином, а не отбываете наказание в арестантских рота? Чем мой вопрос вам не ясен?

— Вопрос, господин следователь, мне абсолютно не ясен.

— Правильно, господин участковый пристав, — одобрительно кивнул я. — На допросе всегда следует держаться стойко, а говорить правду только тогда, когда вас припрут к стене убедительными доказательствами.

— Поясните, — обронил пристав. — Пока ваши слова мне кажутся оскорбительными.

— Что ж, очень жаль, что вы не захотели сотрудничать со следствием, — деланно вздохнул я, подтягивая к себе несколько листов бумаги, на которые выписывал некоторые странные эпизоды, что отыскал в деле по убийству Сарры Беккер. — Позволите начинать?

— Сделайте милость, — дернул своей «щеточкой» надворный советник. Ага, пытается казаться невозмутимым, но нервничает. И очень сильно.

— Что ж, коли вы позволяете, я начну… — кивнул я. — Но, с вашего позволения, я начну не с самих доказательств, а с некоторых своих сомнений… Я изучил и само уголовное дело, и газеты, в которых журналисты ополчились на подполковника Мироновича…

— Отставного подполковника, без права ношения мундира, — тотчас же поправил меня Сакс.

— В деле об этом ничего нет, но благодарю, что вы меня просветили, — поблагодарил я пристава, мысленно улыбнувшись. — Так вот, мне показалось странным, что все дружно объявили хозяина ссудной конторы убийцей. На каком основании? Лишь на том, что он ростовщик, что его некогда выгнали из полиции за взятки… Кстати, а почему только выгнали, не отдали под суд?

— Миронович брал взятки со скопцов, проживавших на его участке, а те не пожелали писать жалобы, являться в суд, — хмуро пояснил Сакс. — Не пожелали становиться посмешищем. А главное — они сами бы пострадали.

Ну да, ну да… Скопчество — одна из очень опасных сект, с которой борется церковь.

— Ага, еще раз спасибо, — поблагодарил я пристава. Посмотрев на него, слегка улыбнулся. — Как я полагаю, увольнению Мироновича вы и поспособствовали?

Сакс ничего не ответил, только перевел взгляд в потолок. Что ж, уже лучше. Что-то да вырисовывается. Сакс и Миронович служили в одном полицейском участке, а пристав неплохо осведомлен о биографии ростовщика.

— Позволю себе продолжить, — сказал я. Показывая на девять томов дела по обвинению Мироновича и прочих, сообщил: — Я внимательно изучил все материалы. Ужаснулся тому, что почти все, кто занимался расследованием убийства, допустили множество ляпов. В первую очередь — мое родное ведомство. Почему судебный следователь не выехал на место происшествия, а явился лишь на осмотр тела? Почему в деле отсутствует протокол осмотра места происшествия, а имеется только ваш рапорт? Врачи, проводившие вскрытие оказались недостаточно компетентными… Но все-таки, почему, вместо того, чтобы не отрабатывать разные версии убийства, и полиция, и следствие пошло по одному пути? То есть — не искали убийцу, а подгоняли факты по виновности Мироновича?

Сакс уже не был таким невозмутимым, каким он был раньше. Лоб вспотел, желваки уже не играли — а скакали, а руки, похоже, начали дрожать.

— Миронович — очень удобная фигура для обвинения, — продолжил я. — Кругом негодяй — уволили из армии, вышибли из полиции, жена, а еще куча любовниц. Общественное мнение, репортеры… Меня, кстати, очень удивило, что кроме адвоката никто не обратил внимания на странности в уголовном деле… Но к защитнику, который выступает на суде, отношение простое — его задача защитить убийцу, он сделает все, что надо и не надо. Никто потом не удосужится проверить его высказывания. Но вы наверняка знаете, что общественное мнение возникает не само по себе. Нужно, чтобы кто-то задал тон этому мнению. Ну, как камень с горы, из-за которого сходит лавина. Я не прав?

— Возможно, что вы и правы, — обронил Сакс, но тут же поправился. — Если это касается камня.

— А еще это касается того, что кто-то способствует тому, что следствие направляется по ложному руслу. И пучка волос, который вы вытащили из кулачка мертвой девочки. Кстати, кто вам разрешал это делать? Разжать руку мертвеца должен доктор — у него даже специальное приспособление есть. И факт обнаружения вещественного доказательства заносится в протокол осмотра. И описание волос должно быть занесено.

— Это мое упущение. Да, я согласен, превысил пределы своих собственных полномочий, — согласился со мной Сакс.

Что ж, уже согласился с первым — между прочем, очень серьезным нарушением. И доказательство этого он мне сам подарил, вписав в протокол. Понял, что соглашаться придется.

— Вы, господин пристав, очень много что превысили. Прежде всего, вы нарушили должностную инструкцию, согласно которой, ваша задача, как полицейского начальника — убедиться, что человек мертв, вызвать доктора и судебного следователя, а самому принять меры к охране места происшествия, а еще принять меры к установлению свидетелей, поиску и задержанию убийцы.

— Да, господин следователь, я согласен, — опять согласился пристав. — Я и на самом деле сам осмотрел место происшествия, потому что желал, как можно скорее найти убийцу.

— Если бы вы и на самом деле осмотрели место происшествия, зафиксировали следы крови — вопросов к вам бы не было. Но судя по замечаниям адвоката, а еще — по материалам вашего допроса в суде, вы вообще не осматривали помещение. Сарра была убита не в кресле, а в другом месте. Скорее всего — у входа, потому что ударили ее сверху вниз, вертикально, а ее голова лежала горизонтально. Если бы вы сами, или кто-то из ваших людей осмотрел пол, кровь бы отыскали сразу. Так что, имеет место быть не ваше желание найти убийцу, а ваша халатность.

— Согласен, господин следователь, — покорно кивнул Сакс. — Виноват, готов понести ответственность.

— Вы репетируете беседу с чиновником по особым поручениям при градоначальнике? — полюбопытствовал я. — Генерал Грессер пришлет кого-нибудь к вам, или вызовет в канцелярию, вы покаетесь, вас накажут — но не слишком и сильно, и все?

— А что еще?

— Так я только начал, господин Сакс, — хмыкнул я. — Халатность при исполнении должностных обязанностей… Ну, выговор от градоначальника, так выговоры у приставов, они всегда есть. А есть еще умышленное уничтожение улик. Только не надо меня уверять, что вы случайно положили пучок волос, что обнаружили в кулаке, на подоконник, а его сдуло ветром.

Опережая пристава, собиравшегося что-то сказать, я заявил:

— Я проверял помещение бывшей ссудной кассы. Окна под самым потолком, вам туда не дотянуться. Члены суда поверили вам на слово, а следователь там не был. Тогда вопрос — зачем вы уничтожили улику?

— Улику я не уничтожал. Может, на подоконник я ее и не клал, запамятовал. Случайно так вышло. А куда сунул — не вспомню.

Сакс уже растерял всю свою былую немецкую невозмутимость. Он нервничал, начал изъясняться попроще. Что ж, будем дожимать.

— Вот эта случайность уже станет рассматриваться не градоначальником, а судом. Умышленное уничтожение улик полицейским чином, производящим расследование — подсудное дело. Докажут? — поинтересовался я, потом сам и ответил. — Возможно, что не докажут. Но, согласитесь, слишком много нарушений, фальсификаций.

— Никаких фальсификаций не допускал. Бес попутал. Поторопился. Не осмотрел.

Батюшки! Лютеранин, почти что европеец, получивший образование в Пернове. (Кстати, это где? Пярну, что ли?) вспоминает бесов, словно русский мужик.

— И это тоже не все, господин Сакс, — продолжил я дожимать. — У меня есть показания нескольких людей, которые свидетельствуют, что именно вы заставили их сообщить, что Миронович домогался Сарры, что он желал ее соблазнить. Даже ее отец сказал, что видел, как отставной подполковник целовал его дочь. Конечно же, они вас боялись. Но на суде-то их показания «поплыли». Вроде, уже и не приставал, не домогался? И что скажете?

Сакс вобрал голову в плечи, тяжело задышал.

— А знаете, что самое обидное, Людвиг Людвигович? — перешел я на имя и отчество. — Обидно, что такой добросовестный полицейский, как вы, пошел на преступление, чтобы посадить в тюрьму какого-то ростовщика. А теперь его выпустят, а вы отправитесь на его место. Ну, право слово, вы заслуживаете большего. Ну, подумаешь, Миронович сумел накопить денег, которых у вас нет. Да, он успешен, он богат. Его любят женщины. И что? Зависть к более успешному человеку никогда не доводила до добра. Уж очень мотив-то мерзкий — зависть.

Мой мягкий тон оказался слишком мягким, зато вывел из себя пристава. Или же, вывело предположение о зависти….

— Да что ты понимаешь, мальчишка⁈ — соскочил со своего места Людвиг Людвигович, растеряв и невозмутимость, и все прочее, присущее «немецкому» темпераменту. — Миронович — растлитель и убийца! А то, что он в свое время не понес наказания за убийство, это моя вина. И пусть он теперь понесет наказание за то, чего не совершал!

— Ну-ну, господин Сакс, не стоит так нервничать. Оттого, что вы покричите, ничего не изменится.

Пришлось встать, едва ли не силой усаживать Сакса на стул. Убедившись, что пристав способен отвечать на вопросы, вернулся на свое место.

— Значит, мотивом вашего преступления стала не зависть, а иные причины? — спросил я. — Все-таки, вам бы следовало мне обо всем рассказать. Не торопитесь, соберитесь с мыслями… Терять-то вам уже нечего.

Сакс слегка успокоился.

— Позвольте мне закурить, господин следователь? — попросил он.

Вообще-то, у меня в кабинете не курят, даже и пепельницы нет. Придется заводить. Но я кивнул, подставив приставу одну из чернильниц. Их в моем письменном приборе аж две, а в этой чернил поменьше.

Сам не курю, но привык, что курильщикам папироса помогает собраться с мыслями. Вот и теперь. Участковый пристав закурил, совсем успокоился.

— Приношу вам свои извинения, господин следователь. Просто, меня очень задела ваша фраза о зависти.

Так она и должна была задеть. А иначе, зачем я ее произнес?

— Людвиг Людвигович, я еще и не такое слышал, — улыбнулся я. — Меня уже и судебной машиной называли, и мерзавцем. А мальчишка — это ерунда. Тем более — мне даже приятно такое слышать.

— Приятно? — удивился пристав.

— Ну да. Мне двадцать два года, а все считают, что мне лет тридцать, а то и больше. Так что, это с вашей стороны комплимент.

— Вам двадцать два? — с сомнением переспросил Сакс, посмотрев на мои петлицы, на крест святого Владимира. — Я тоже думал, что вам лет тридцать. Но как по мне — то и тридцать, это мальчишка.

Я покивал. Рассуждать о своем возрасте не хотелось. Ну, что поделать, если мундир и чины старят человека?

— Значит, причиной вашей ненависти к Мироновичу является женщина? И эта женщина умерла по его вине? — осторожно спросил я.

Дворники дома 57 по Невскому мне не смогли толком ничего рассказать. Дескать — слышали, что Миронович, когда-то давно, у самого пристава бабу отбил! И что мне с этого? Вся надежда на самого Сакса. Ну, кто рассказывать будет? А он продолжал думать.

— Людвиг Людвигович, вы совершили преступление. Как следователь я обязан выделить материалы по фальсификации вами уголовного дела в отдельное производство, открыть уголовное дело. Но я могу кое-что сделать для вас…

Пристав Сакс с недоумением посмотрел на меня.

— Именно так, — кивнул я. — Я могу не брать во внимание, что вызвал вас сюда повесткой… — Сделав небольшую паузу, продолжил: — Предположим. Да, всего лишь предположим, что вы сами явились ко мне, дали чистосердечное признание. Исключительно добровольно, не по повестке. И я ничего не нашел в самом деле. А вы решили-таки сказать правду. Да, виноват, совершил преступление, но действовал из мести за свою погубленную… Ну, что там было? Наверняка, вы любили женщину, которую Миронович соблазнил, она умерла, вы затаили обиду и мечтали отомстить? Ходили вокруг да около, примеривались, а тут, такая удача.

Романы, блин. Графы Монтекристовские. Да настоящая жизнь такая, что романисты отдыхают и пьют квас от зависти к следователям.

Я придвинул Саксу несколько листов бумаги, кивнул на ручку.

— Напишете чистосердечное признание — когда познакомились с Мироновичем, в чем его вина перед вами, что вы совершили для его наказания. Ну, вы полицейский, знаете, что писать. Потом предстанете перед судом присяжных. Прокурор, скорее всего, потребует для вас года два, а то и всего год. Защитник станет уверять, что Миронович подлец, такому место в тюрьме и нельзя относится строго к человеку, который хотел наказать подлеца…

Эх, ну что же я делаю? Опять учу преступника (нет, суда еще не было) как обойти наказание. С учетом общественного мнения — в обществе-то все равно считают Мироновича негодяем, пристав Сакс отделается легким испугом. Максимум — потеряет место, но дворянства, чина и прочего, никто не лишит. Он даже пенсию за службу получать станет. Его репортеры героем сделают. Зато я одним махом избавлюсь от тяжкой ноши — дела по обвинению Мироновича в убийстве.

— Но, Людвиг Людвигович, я помогу вам не безвозмездно, — сказал я, а когда увидел изумление пристава, уточнил: — За свою помощь вы мне поможете отправить убийцу девочки на скамью подсудимых. Согласны? Сами понимаете, что вам это пойдет в зачет. И нам с вами придется и землю рыть, и воду в каналах вычерпывать.

Наблюдая, как Сакс сосредоточенно заполняет уже третий лист, украдкой посмотрел на часы. А ведь опять обед пропустил! Леночка будет переживать. Что ж, судьба у супруги судебного следователя такая — ждать, упрекать, а потом прощать.