He как у людей

26

Эйдин проматывает последний сингл Чёткого «Baby Baby Baby Baby Baby» и выбирает вместо него The Cramps — из песен, недавно присланных Шоном. Большую часть его любимых мелодий — резких, динамичных, яростных — ее ухо не воспринимает, но в тексты она вслушивается внимательно. Тщательно накрасив ресницы тушью Бриджид, она укладывает вещи в одолженную ей спортивную сумку Немного очков заработаешь в глазах Шона с той сумкой, которую подарила ей мама — блестящей, в золотых цепочках, прошитой ромбиками, здоровенной, как пицца. Мама, конечно, хотела как лучше, но это далеко от стиля Эйдин, как Земля от Луны.

Для всех остальных обитательниц «Фэйр» это время — пятница, четыре ноль-ноль — кульминационная точка всей недели, миг упоительной свободы от унылых школьных будней. Две соседки Эйдин по комнате, Абигейл и Фэй, те, что все время спорят, обсуждая пышность гривы или длину хвоста какой-нибудь кобылы, ушли последними: дожидались поезда в Килдэр, где будут чистить бока своим ирландским кобам или скакать через рвы и барьеры на выставочных пони. Эти их мелкие споры на самом деле довольно забавные, и, хотя Бриджид находит их тупыми, Эйдин все больше нравятся эти девушки.

Неожиданно дверь спальни распахивается и врезается в стену из шлакоблока, выкрашенную в мятный цвет.

— Урод долбаный!

Это Бриджид. Вся в слезах, она подходит к Эйдин. На ней темно-бордовые мартенсы, недавно купленные в городе, и темные непрозрачные колготки, толстые, как гостиничная скатерть. Эйдин знает, что Бриджид подвержена перепадам настроения — она способна в один миг ни с того ни с сего прийти в ярость или, наоборот, в прекрасное расположение духа, — но чтобы она плакала вот так по-девчачьи, с таким неприкрытым выражением обиды и боли на лице — это что-то новое.

— Что случилось?

Бриджид швыряет рюкзак к себе на кровать — они с Эйдин теперь спят рядом. Эйдин, по собственному опыту знающая, как легко кого-то обидеть, деликатно уговорила прежнюю соседку поменяться местами. Бриджид достает из кармана джинсов недокуренную сигарету, мятую и вонючую.

— Я уже собралась уходить, представляешь? Вещи уложила. И тут эта сука…

— Бликленд?

Бриджид кивает, засовывает окурок в рот и дрожащими от волнения пальцами шарит в карманах в поисках зажигалки. Тянется к здоровенной оконной ручке.

— Ты с ума сошла?

— Мне пофиг, — отвечает Бриджид, но все-таки подходит к двери и подпирает ее переполненной бельевой корзиной.

— Тебя исключат!

— А мне того и надо.

— Серьезно?

Бриджид прикуривает и-выпускает в холодный воздух цепочку идеально круглых колечек, хотя почти весь дым тут же летит обратно в комнату.

— Короче, я уже расписываюсь в книге, а она тычет пальцем и говорит — стоп. Я такая: «Какого хрена?» И оказывается… ты не поверишь! — Рукавом джинсовой рубашки Бриджид кое-как вытирает вновь подступившие злые слезы. — Короче, мой папашка позвонил им и сказал, что не берет меня домой. Что я наказана.

— Что?

— Что слышала. Я говорю: «Да нет, в эти выходные уже можно. Три недели уже прошло». Я же собиралась сегодня встретиться с Брайаном в «Тини-Трикл». Мне нужно домой!

Эйдин пока еще не знакома с Брайаном, новым парнем Бриджид, девятнадцатилетним разносчиком пиццы и по совместительству торговцем наркотиками. Но Бриджид ей уже все уши прожужжала о том, как ей весело с ним, когда оба под кайфом: хохочешь над всякой фигней чуть ли не до мокрых трусов, а потом, через три минуты, уже хоть убей не вспомнишь, что там было такого смешного. Эйдин все это кажется довольно глупым.

— Убери ты эту штуку. — Эйдин видит, как длинный столбик пепла на кончике сигареты опасно нависает над подоконником.

— В общем, мой папашка, урод долбаный, сказал в школе, что меня не будут забирать домой до самой Пасхи!

Пепел падает и разлетается во все стороны. Эйдин подходит, сдувает его с подоконника и думает о своем отце, который часто ее бесит, но никогда не бывает жестоким.

— Но почему?

— Наверное, чтобы никто не мешал таскать домой фотомоделей и трахаться сколько влезет.

Отец Бриджид, фотограф (Эйдин видела его на фотографии: брюнет с точеным лицом в кепке, лихо надвинутой на прищуренные глаза), и ее мать развелись, когда она была еще маленькой, и отец получил полную опеку над дочерью, как ни сомнителен он в роли опекуна.

— И у него даже не хватило смелости самому сказать мне, я должна узнавать от этой вонючей садистки!

— А позвонить ему нельзя?

— Он уже летит в Лос-Анджелес на какую-то большую тусовку. И его все равно не уговоришь. Его вообще бесполезно уговаривать.

Эйдин не может придумать, что тут сказать утешительного.

Взгляд Бриджид падает на сумку Эйдин.

— Ты сегодня с ним встречаешься?

Понимая, что ее радость еще больше расстроит Бриджид, Эйдин кивает без улыбки.

— Иди тогда. А то на автобус опоздаешь.

Город гудит. На фоне темнеющего неба и грозных дождевых туч светятся окна и витрины магазинов. Эйдин останавливается, вслушиваясь в ритмичный стук каблуков по старинным тротуарам, в раскаты смеха, обрывки разговоров, рев автобусов, скрежет тормозов, крики уличных торговцев фруктами, игрушками, поддельными дизайнерскими сумочками и зарядными устройствами для айфонов. Она достает из карманов вязаные перчатки, толстые, шикарные, рокерские — подарок Джерарда на Рождество, — и бредет мимо пабов, где окна уже запотели от собравшейся к середине дня толпы и празднование окончания рабочей недели набирает обороты. Когда одна из этих дверей распахивается, до ушей Эйдин долетает обрывок из песни любимой маминой группы The Waterboys. «Я много лет бродил по свету, а ты из дома не выходил…» дублинский разгул идет полным ходом Добро пожаловать, дамы и господа!

Теперь на Эйдин надвигается большая компания, празднующая девичник. Будущую невесту в белом свитере с выложенной стразами надписью «Эта телка уже нагулялась» колотят по голове здоровенным перламутрово-розовым надувным пенисом. Ее подруги, шумная компания британок лет двадцати с небольшим, с выбеленными волосами, уже пьяные в стельку, идут веселой гурьбой сквозь толпу прохожих, насмешливо, с фальшиво-аристократическим акцентом окликая одиноких мужчин: «Прошу прощения, сэр! Не будете ли вы так любезны снять штаны, сэр?»

Эйдин выходит на Графтон-стрит. Пульс города — жители пригородов стекаются в центр, работающие в центре разъезжаются по домам — заразительно откликается внутри. Всякий раз, оказываясь в городе, Эйдин сбрасывает с себя миллбернскую вялость и ускоряет шаг. Раньше они с мамой приезжали сюда по субботам, вдвоем, — ходили в кино, а потом ели гамбургеры с картошкой. Здесь все так непохоже на Долки, где совершенно негде побыть одной: даже самый дальний утес, самая затерянная тропинка в адских бебенях — не гарантия от вторжения. Как-то раз в уединенном уголке среди сосен в Диллон-парке она наткнулась на местного почтальона: тот обедал на природе, любуясь дикой красотой скалистого острова Долки. «Привет, Эйдин, — сказал он, с удивлением заметив, что она стоит рядом и таращится на него. — Чипсы будешь?»

Так она доходит до Бьюли. В половине четвертого с беззаботным, как она надеется, выражением лица останавливается возле кафе, всякий раз, как открывается большая стеклянная дверь, вдыхая густой запах арабики. Смотрит, как люди подходят, встречаются, здороваются, заходят внутрь. Пытается придать себе скучающий вид.

В 16:40 Эйдин позволяет себе украдкой бросить взгляд в сторону Стивенс-Грин, а потом в противоположную, на Тринити. Вокруг, как всегда, сумасшедшая толпа, и Эйдин задумывается: может, лучше войти и занять столик? Но по плану, еще раз подтвержденному утром, они должны были встретиться именно здесь.

В 16:48 Эйдин старается отвлечься, разглядывая стоящую неподалеку парочку. Они молоды — может быть, лет по восемнадцать, и парень, как только подходит, сразу начинает целоваться со своей девушкой. Они целуются долго — прямо среди бела дня. Парень протягивает девушке маленький пакетик из магазина, а та заглядывает внутрь и визжит.

В 16:59 Эйдин пишет Шону сообщение: «Так ты идешь?»

В 17:55 она уходит от кафе, уныло вливается в толпу и идет на станцию, где покупает билет на электричку и пакет чипсов, а затем возвращается к киоску и берет десяток сигарет и коробок спичек. Она сама не знает зачем. Гори оно все огнем. Она выкуривает две сигареты в ожидании и наконец садится в поезд, идущий в Долки.