Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 27 Сила оружия

Грохот пушки Таубина был невыносим. В конце концов я не выдержал и закрыл фонарь кабины. Как оружейники выносят этот оглушительный гром, я не знал, да и не хотел знать. Но в любом случае пристрелка — необходимая вещь. Особенно когда предстоят испытания вооружения.

Пушка оказалась упрямой — отдача сбивала прицел. Снаряды — пока простые болванки, ложились то чуть в стороне, то выше или ниже мишени. Забыл сказать: сейчас И-300 стоял в специально вырытом рве. Стойки шасси были прочно прикручены к стальным опорам, чтобы машина не шелохнулась. Это, кажется, не особо помогало.

После часа мучений оружейники сдались.

Таубин — вечно озабоченный человек с вытянутым унылым лицом — махнул рукой. Я открыл кабину.

— Не получается, Яков Михайлович?

— Нужны новые амортизаторы и дульный тормоз. Завтра поставим.

— Хорошо хоть с пушками Волкова-Ярцева проблем нет.

Таубина передернуло, как от удара током. Оружейник выплюнул незажженную сигарету — возле самолета курить нельзя, и растоптал ее носком ботинка.

— Да… Хорошо… Не будем пока о них. Вы свободны, товарищ Вихорев.

Я спрыгнул на землю, не скрывая разочарования. Задержка была не на руку ни мне, ни Поликарпову. Придется день сидеть на земле. А ведь я надеялся посмотреть, на что способно в деле автоматическое чудовище Таубина.

Я, набирая ход, помчался к ангару — хотел взять свой И-15 и немного полетать хотя бы на нем. Просто чтобы не потерять навыки. У здания администрации я, занятый своими мыслями, едва не расквасил нос о какого-то человека.

Я поднял глаза. Незнакомец оказался невысоким красавцем в дорогом костюме. Глаза его источали нескрываемое презрение к черни, смешанное пополам с высокомерием, уголки плотно сжатых тонких губ чуть опустились, придавая аристократическому лицу вечно недовольное выражение. Настоящий дворянин — вот-вот прикажет меня выпороть и пошлет на кухню, на самые тяжелые работы. И откуда этот барин-боярин взялся? Из середины прошлого века? Впрочем, я где-то его видел. Жаль только, моя память объявила забастовку.

Первая же реплика незнакомца полностью подтвердила мои умозаключения.

— Куда прешь? — сквозь зубы бросил «фон-барон».

— Вы забыли добавить «холоп», — издевательски-вежливо ответил я.

Незнакомец сверкнул глазами и сжал кулаки — вот-вот дело дойдет до драки. Вдруг он смягчился и протянул мне руку:

— Кажется, вы-то мне и нужны. Товарищ Вихорев, правильно?

— Он самый. А вы?

— Леваневский Сигизмунд Александрович.

Я хлопнул себя по лбу. Вот это кто такой! И как можно было не узнать Героя Советского Союза, известного спасателя челюскинцев? Впрочем, в газете напечатали только маленькую фотографию Леваневского, зато во весь разворот красовался портрет Отто Юльевича Шмидта — руководителя экспедиции. От него пошло забавное имя Оюшминальд…

— Не узнал, простите. Что вам от меня нужно?

— Не что, а кто. Мне нужен второй пилот для перелета через Северный полюс. Мой нынешний напарник Кастанаев боится летать в облаках.

Я почесал в затылке:

— Я больше специалист по истребителям. А на чем вы там собираетесь путешествовать — и вовсе не в курсе. Думаете, у меня хватит времени освоиться?

— Не скромничайте. Чкалов — тоже истребитель… в основном, а через Полюс перепрыгнул. Перелет запланирован в августе. Есть пара месяцев для тренировок.

— Только после испытаний «десятки».

— Разберемся. Я сам поговорю с Поликарповым.

Леваневский пожал мне руку и скрылся за дверью административного корпуса. Меня он с собой не пригласил. Странный и неприятный человек. Не хотелось бы с таким лететь в дальние дали. С рабочим парнем Чкаловым ввязываться в подобные авантюры куда сподручнее.

Оружейникам потребовалось целых два дня, чтобы разобраться с амортизаторами. Все это время я сидел в кабине и нажимал на гашетку по команде Таубина. Попутно я оценивал баллистику пушки, чтобы на испытаниях открыть огонь навскидку, без пристрелки.

Утром третьего дня мне выдали задание: атаковать две наземные мишени и одну воздушную — списанный самолет ТБ-1. Им управлял по радио молодой летчик — новое пополнение. Его звали Алексей Гриневич. Поставили его на испытания «девятки» — второго экземпляра реактивной машины. Увы, я не успел познакомиться с тезкой, но это меня не смущало. Все еще впереди.

Я взлетел и взял курс на полигон возле Химок. И-300 быстро набрал скорость и высоту. Снова я видел серые кварталы Москвы позади слева и желто-зеленые поля наливающейся пшеницы справа. Я немного нервничал, но вовсе не за результаты испытаний. Моя жена осталась дома — ушла в декретный отпуск. По словам профессора, у нее вот-вот должны были начаться схватки.

Несколько минут я вел машину «как положено», а потом бросил самолет к земле и помчался над шоссе — отличным ориентиром. Надо сказать, что реактивный истребитель с его скоростью восемьсот километров в час — это не И-15. Внизу все слилось в сплошную кутерьму. Даже я, тренированный летчик, мог различить только отдельные детали — заброшенную церквушку, кирпичный склад у дороги или дерево. Например, дуб, посаженный лично Львом Толстым.

Шутки шутками, а так летать было опасно. Можно запросто въехать в пресловутый дуб и снести творение рук великого писателя. Уничтожение культурного наследия не входило в мои планы, и я поднял самолет повыше — на сотню метров над землей.

Наконец я увидел наземный полигон — два деревянных макета, взял ручку на себя и, довернув, поймал мишени в прицел. Нужно помнить, что боезапас пушки Таубина всего сорок патронов. Поликарпов ждет снайперской стрельбы. И он ее получит!

— Атакую наземные цели, — передал я по радио.

— Разрешаю открыть огонь, — послышался в шлемофоне бодрый голос Томашевича.

Я снял пушки с предохранителя и, почти не целясь, навскидку, нажал на гашетку. И-300 вздрогнул, словно его кто-то схватил за хвост. Мишени рассыпались в щепки. Точное попадание!

— Цели уничтожены, — доложил я. — Атакую воздушную цель.

— Разрешаю! — ответил Томашевич.

Далеко впереди, за Химками, показалась точка. Я направил «десятку» навстречу. Спустя минуту точка превратилась в старый бомбардировщик ТБ-1, в паре километров позади которого плыл четырехмоторный гигант ТБ-3. Очевидно, с него и управляли мишенью.

Я набросился на цель, точно коршун на добычу. Спикировал сверху, выпустил короткую очередь и от удивления едва не забыл увести «десятку» в сторону. Такого эффекта я не ожидал.

Я поразил мишень двумя или тремя снарядами. От фюзеляжа полетели какие-то ошметки, а потом ТБ-1 сложился пополам и рассыпался на куски. До земли несчастный бомбардировщик долетел уже рваными лохмотьями алюминия. Самой крупной деталью был хвост. Что ж. План по сдаче цветного металла в этом году будет выполнен.

— Вот это да! — раздался по радио молодой восторженный голос. — Здорово ты его!

— Это мы с Таубиным постарались. Классное ружьишко!

— Отставить болтовню! — сказал кто-то, не Томашевич, по радио. — Не засоряйте эфир!

Можно подумать, здесь еще пара десятков самолетов друг друга расстреливают.

— А вот хочу и буду… — начал было я, но прервался на полуслове.

Стрелка указателя температуры правого двигателя прыгнула до конца шкалы. На приборной панели вспыхнул сигнализатор «пожар». Противно зазвенел зуммер. Я перекрыл топливо. Двигатель смолк. Я нажал на кнопку, разрядив первый огнетушитель.

— Ты горишь, «десятка»! — в шлемофоне послышался тот же молодой голос. — Делай что-нибудь!

А то я не знаю! Но все равно спасибо, друг. Я разрядил второй огнетушитель, бросил самолет к земле и вдавил левую педаль, пытаясь скольжением сбить пламя. Лампа «пожар» погасла. Ура! «Десятка» спасена!

О себе я в минуту опасности не думал. Руки начали дрожать чуть позже. Меня прошиб холодный пот. Все-таки я не железобетонный Чкалов, которому все нипочем. Впрочем, показывать это Поликарпову не нужно. Пусть думает, что и я — человек без нервов.

«Десятка» отлично летела, даже набирала высоту на одном двигателе. Машина превосходно управлялась. Разнотяг не тянул её в сторону — вот что значит правильная компоновка.

Вот только я рано радовался. Уже когда я увидел впереди полосу, обороты второго двигателя начали медленно, но неуклонно падать.

— Отказ второго двигателя, — доложил я по радио. — Буду крутить педали.

— Немедленно прыгайте! — приказал Томашевич.

— Есть! — ответил я. А сам мысленно состроил в кармане фигу.

На всякий случай я не стал выпускать закрылки полностью. Приземлился на скорости, постаравшись «припечатать» машину точно в начало полосы. Шины, к моему счастью, выдержали, иначе я бы кувыркался через весь аэродром до самого аэровокзала.

Двигатель заглох на пробеге. В полной тишине я свернул с полосы на рулежную дорожку, перекрыл топливо, сбросил фонарь кабины, выскочил и бросился бежать от дымящегося истребителя.

Подкатила пожарная цистерна. Механики быстро залили самолет пеной, и тягачом утащили его в ангар. Кажется, на некоторое время я остался «безлошадным».

Я поднялся в кабинет Поликарпова и доложил о происшествии.

— Почему вы не выполнили приказ? — сурово спросил он.

— Какой приказ?

— Прыгать с парашютом.

— Высоты боюсь.

— А жену оставить без мужа не боитесь, Алексей Васильевич? Ребенка без отца?

Я сначала похолодел, потом, сообразив, едва не подскочил от радости до потолка.

— Кто родился?

— Девочка. Ваша жена сегодня, пока вы героически спасали самолет, родила вам дочь.

— Гора родила мышь, — я не к месту вспомнил поговорку.

Поликарпов не обратил внимания на мою реплику.

— Звонил профессор. Сказал: роды были сложными, но все обошлось. Если хотите, можете ехать домой. Я распорядился дать вам свою машину.

— Подождите, Николай Николаевич. Что с «десяткой»?

— Пока поставим ее на ремонт и модернизацию. Нужно в первую очередь изменить систему заправки. Полтора часа, чтобы залить баки, многовато.

— Может, продолжить на «девятке»?

— За ней закреплен Гриневич. Он и завершит эту серию испытаний. У вас, Алексей Васильевич, будут другие задачи. К тому же вас ждет Леваневский. Он тут носится со своим арктическим перелетом, воду мутит… И не откажешь — Герой Советского Союза все-таки. Идите, Алексей Васильевич. Машина ждет.

— Спасибо, Николай Николаевич!

Я бросился к двери, но остановился и вернулся.

— Забыл сказать, Николай Николаевич. У меня идея.

— Слушаю.

— В турбореактивном двигателе, как следует из его названия, есть турбина, верно? А что если скрестить ежа с ужом? Поставить на ее вал винт?

— Дьердь Ендрашик, что ли? — улыбнулся Поликарпов.

— Кто?

— Дьердь Ендрашик. Венгерский инженер. Он еще в двадцать девятом изобрел турбовинтовой двигатель. Давно думаю над тем, что бы под него такое соорудить. Идите, Алексей Васильевич. Жена ждет.

И я побежал в раздевалку, а потом рванул к проходной.

В машине, на заднем сидении, меня ждал НКВДшник Василий Брагин. В каждой бочке затычка!

Автомобиль тронулся с места. Брагин попросил водителя ехать медленнее.

— Все наоборот, — возразил я абсолютно спокойным, безразличным тоном. — Надо гнать быстрее. Хочу увидеть новорождённую дочь. Мне просто не терпится.

— Придется подождать. Разговор есть.

— В такую минуту?

— Для дел государственной важности неподходящих минут не бывает.

— Все так серьезно? А он? — я кивнул на водителя.

Брагин бросил на меня снисходительный взгляд:

— Это наш, проверенный человек. Не будет же Поликарпова возить нанятый с улицы водитель?

Я сдался:

— Давайте, выкладывайте ваши государственные секреты, Василий Иваныч.

Брагин достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, пробежал по нему глазами и едва ли не торжественно объявил:

— Синтетический клей!

— Не понял…

— Твои сегодняшние проблемы с двигателем — это диверсия. Как тогда, с герметичной кабиной на И-15. Враг снова показал зубы.

— Не может быть. Неприятности при испытаниях новой техники всегда случаются. Эх, риск — благородное дело!

Брагин кивнул, охотно соглашаясь:

— Неприятности случаются, да. Но когда в одном из патрубков находят синтетический клей с точно рассчитанным временем застывания — это уже далеко не случайность. Второй двигатель заглох не просто так. Да и первый загорелся не сам по себе.

— Какой смысл убивать меня теперь, когда И-300 построен и летает? Более того, есть Гриневич, который заменит меня в случае… моего трагического финала.

— Теперь у нашего врага новая цель. Нам предстоит выяснить, какая. Мы ведь даже не представляем себе, кто наш противник и на кого он работает. Впрочем, задержка испытаний — тоже для него неплохо.

— Что мне делать?

— Наблюдать. Докладывать лично мне обо всем подозрительном, что увидишь. Любая мелочь может иметь значение — даже если кто-то побежал не вовремя в отхожее место.

— Так точно! — отрапортовал я.

— Это не приказ. Всего лишь дружеский совет. Если, конечно, жить хочешь.

— Кто ж не хочет? Мне еще дочь растить.

Машина остановилась у дома профессора Нежинского. Я, даже не попрощавшись с Брагиным, выскочил и, едва не сбив с ног Зину, помчался к жене.

Марина лежала на постели усталая, но счастливая. Малышка — красная, сморщенная, с кривым лицом, тихо посапывала, уткнувшись носом в ее голую грудь.

— Знаешь, — слабо сказала Марина. — Знала бы, что будет так больно, никогда бы не родила.

— Все уже позади. Я ведь люблю тебя — и это главное.

— И я люблю тебя…

В комнату вошел профессор Нежинский — суровый и жесткий, как скала. Такому не хочется даже возражать, не то что перечить.

— Марине нужен отдых. Ей сейчас не до разговоров. Попрошу покинуть комнату.

— Мы поселим тебя в комнату для гостей, — сказала Марина. — Иначе наша малышка не будет давать тебе спать.

Я возмутился до глубины души:

— Как отцу, мне положено не высыпаться, вставать по ночам… помогать тебе, одним словом.

— Все это верно. Была бы у тебя другая профессия, никто бы слова поперек не сказал. А так… Ты мне живой нужен. Понимаешь, живой. Не хочу, чтобы ты уснул в полете.

— Присмотреть за ребенком есть кому, — добавил профессор. — Если что, пригласим няньку. Да… Ты уже придумал имя? Надо регистрировать ребенка. Я сам этим займусь.

— Только не Даздраперма, — слабо улыбнулась жена.

— Диана, — коротко ответил я.

— Богиня охоты? — усмехнулся профессор. — Хорошее имя.

— Я согласна, — ответила Марина. — Иди, отдыхай, любимый.

Мне, разумеется, хотелось проявить себя, как отцу, но определенная логика в словах Марины и ее деда все же была. Я сдался, поцеловал жену и ушел к себе в комнату отдыхать.