Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 49 Именем Революции

Путь мне преградил майор Брагин. За ним виновато уставился в бетон понурый Фернандо.

— Инженер Лосев — агент, — с хода ошарашил меня чекист. — Мы раскусили его. Жаль, поздно.

— Поздравляю. Честно говоря, никогда бы на него не подумал. Он ведь с честными глазами принял награду из рук Калинина.

— Мы тоже не могли себе этого представить. Поэтому долго возились. Слишком долго!

— Но все-таки раскрыли. Значит, всё в порядке.

— Далеко не всё. Лосев сейчас летит в Германию на борту «Мессершмитта-110». У него образцы сплава для лопаток турбин. Как те, что были найдены на месте крушения Гриневича, так и современные — с модернизированной «десятки».

Я чуть не присел:

— Ах ты ж блин!

Брагин согласно кивнул:

— Вот именно. Оружейники заряжают пушки «десятки». Сам понимаешь, не блинами. Только ты можешь догнать «Мессершмитт» и принудить его к посадке. Или сбить. Любой ценой ты не должен дать шпионам пересечь границу. Если сплав попадет в руки врага, техническое преимущество Советского Союза будет утрачено. Начнется большая война — зуб на нас есть у многих.

— Можете не объяснять. Я, может, и дурак, но не клинический идиот. Сделаю! Враг не уйдет.

Брагин опустил глаза. Впервые в жизни я видел невозмутимого НКВДшника таким подавленным.

— Подожди. Есть еще кое-что, — выдавил он как бы через силу. — На борту «Мессершмитта» заложники. Твоя семья. Марина и Диана.

Мне показалось, словно под ногами провалился бетон.

— Как… как так… получилось?

Брагин твердо и решительно посмотрел мне в глаза:

— Я виноват. Упустил. Прозевал. Я несу всю ответственность за случившееся. Я буду наказан. Позже. Сейчас надо исправить мой просчет…

— Ни слова больше. Заряжайте и заправляйте «десятку».

Мы втроем побежали к ангару.

«Десятку» облепили техники. Оружейники загружали поблескивающие на солнце снаряды в короба. При других условиях я бы любовался их работой — слаженной, четкой. Ни одного лишнего движения. Но сейчас я мысленно стонал: «быстрее же, быстрее».

Техник-заправщик защелкнул раструб шланга на горловине топливного бака. Загудел насос. В самолет потекла его кровь — высококачественный керосин. Спустя несколько минут техник отсоединил шланг, завинтил и тщательно проверил крышку. Один пункт есть.

Наконец оружейники закончили загрузку снарядов и закрыли орудийные отсеки.

— Машина готова к вылету, Алексей Васильевич! — отрапортовал Фернандо и добавил: — Вы имеете право отказаться…

— Не имею! — жестко ответил я, уже сидя в кресле. — К запуску!

— Есть к запуску!

Застучали вспомогательные бензиновые моторы. Снова воздух прорезал вой стартеров и визг турбин. На этот раз я покатил к полосе на одном двигателе, запуская второй прямо на ходу. Нужно торопиться.

— Взлет разрешаю! — сказал диспетчер. — Направление… Следуйте вдоль железнодорожной магистрали «Москва — Минск». Противник использует ее как ориентир.

Спустя несколько минут я повис высоко в небе, медленно, слишком медленно двигаясь курсом на запад. Блестящие рельсы, точно нить Ариадны, вели меня прочь из лабиринта бесчисленного множества направлений под названием «небо». Под крылом проплывали серые пятна городов: Подольск, Вязьма, Смоленск, Орша… Да где же этот проклятый «Мессершмитт»?

Я ни о чем не думал, ни о чем не размышлял. Только в душе теплилась призрачная надежда: может быть, еще можно все исправить? Может быть, летчик-шпион, увидев меня, подчинится приказу и посадит самолет на советском аэродроме? Тогда и только тогда все останутся живы. Пустые мечты и пустые чаяния…

«Мессершмитт» я настиг на обходе Минска. До границы осталось полтора десятка километров. Уже не было времени на предупредительные очереди, на долгие или короткие переговоры по радио. Нужно стрелять на поражение. Если обломки упадут за границей — все пропало. Это — война. И тогда советских детей в голубых автобусах будут беспощадно убивать вражеские летчики…

Я снял оружие с предохранителей, включил подсветку прицела и спикировал на «Мессершмитт». От него в мою сторону потянулись трассы — вражеский стрелок пытался мне помешать. Большая ошибка. Я легко ушел от его огня, а вот ему от меня деваться было некуда. Наказание последовало немедленно.

— Именем Революции! — произнес я формулу, дающую оправдание любым моим действиям.

Я не стал стрелять по моторам, крыльям или хвосту — нужно бить наверняка. Желтая прицельная марка легла прямо на центроплан — место, где фюзеляж соединяется с крылом. Пальцы сами собой, повинуясь неведомой команде из головы, вдавили в ручку рубчатую гашетку. Знакомый гул трех пушек наполнил кабину.

Разумеется, я не промахнулся. От прямых попаданий нескольких снарядов самолет взорвался в воздухе. Пушки, предназначенные для уничтожения тяжелых бомбардировщиков, разнесли двухмоторный истребитель вдребезги. Там, где только что плыл серебристый крест с вытянутыми овалами моторов, сверкнула вспышка, и расцвел пронизанный огненными нитями дымный клубок. На землю посыпались металлические обломки.

— Задание выполнено, — доложил я. — Противник уничтожен.

Но меня никто не слышал. До Москвы было слишком далеко. Тогда я развернулся и лег на обратный курс — топлива мне хватало.

Мне совсем не хотелось сажать самолет: я только что собственными руками убил, уничтожил все самое дорогое, самое любимое и желанное, что у меня было. Но «десятка» — не моя собственность. В нее вложен труд многих людей. И я довел самолет до Ходынского поля, посадил машину и, словно в обычном испытательном полете, зарулил на стоянку и выключил двигатели.

Когда я уже переоделся, меня вдруг позвал Петр Иванович — кладовщик.

— Тебе звонят, — сказал он. — Почему-то ко мне на склад.

Я взял трубку. Говорила домработница Зина — захлебываясь слезами, она прорыдала в трубку:

— Он… Он умер!

— Кто — он?

— Профессор! Филипп Арнольдович умер! Удар у него. Апо… Апо… лек…

— Апоплексический…

Я повесил трубку и сел на диван.

— Плохо, Васильич? — спросил кладовщик.

— Совсем худо. Один я теперь. Никого не осталось. Как такое может быть? Ведь еще с утра… — я проглотил слезы.

— Ты поплачь… Не так больно будет.

Петр Иванович, ковыляя, вышел и закрыл за собой дверь.

Я полчаса выл и рыдал в подушку на диване в кладовке. А потом встал и самовольно поехал домой. Никто меня не остановил.