Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 7 Победителей не судят

Летчики живут в общежитии редко. В основном там размещают технический состав — механиков, мотористов, слесарей и электриков. Я же, пусть и относился к элите авиации, до собственного жилья пока не дорос. Правда, я все же мог, вернее, обязан был пользоваться летной столовой на аэродроме — не хватало еще, чтобы в полете со мной случилась маленькая неожиданность — и мог не стоять в очереди на общую кухню хотя бы с утра. Сама же компания веселых молодых людей меня нисколько не раздражала.

Напротив, за пару дней я стал для них своим в доску, и, бывало, травил авиационные байки в своей издевательской манере. Меня узнавали и пытались пропустить побриться к умывальникам. Я же вежливо отказывался и вставал в конец очереди. В конце концов от механиков зависит, как закончится мой полет — мягким касанием колесами травы аэродрома или рубкой крыльями деревьев в ближайшем лесу. Я никогда не преуменьшал значимости дела простых авиационных работяг, и всегда прислушивался к их советам. Возможно, поэтому и жив до сих пор.

Отстояв очередь, я побрился, умылся и побежал на аэродром, в летную столовую. Потом, позавтракав «от пуза», направился к ангару.

Техники уже выкатили чкаловский И-16 — скоростной моноплан с убирающимися шасси и таким же лобастым, как у моего И-15, профилем. Возле аэровокзала готовился к взлету пассажирский самолет с журналистами. Полину — в шлеме и летном комбинезоне — я заметил издалека и, прикинувшись ветошью, постарался обойти ее по широкой дуге. К счастью, летчица не заметила меня: осмотр двигателей важнее праздношатающегося по рулежке «бухгалтера».

Я быстро сменил дешевый костюм на летный комбинезон, и надел шлем и очки. Теперь меня узнают разве что родная мать и Поликарпов. Шутка, конечно. Впрочем, шеф действительно распознал меня сразу. Он беседовал с Чкаловым, но, заметив меня, жестом подозвал к себе. Я подошел и пожал обоим руки.

— Готов? — спросил Поликарпов. — Не переживаешь?

Я пожал плечами:

— Чего волноваться? Мы же не взаправду драться будем. Подумаешь — двадцать минут позора.

Чкалов расхохотался и хлопнул меня по плечу:

— Ты там не поддавайся в небе. Не жалей меня. По гамбургскому счету будем драться.

На самом деле меня разбирал азарт. Мне очень хотелось показать Чкалову: я кое-чего да стою там, в небе. Так альпинист чувствует себя перед восхождением на неприступную вершину. Возможность есть, и ее надо использовать.

Пришли оператор с помощником, и принесли здоровенную кинокамеру на штативе. Как выяснилось, нашу с Чкаловым схватку будут снимать не только с воздуха, но и с земли. Похоже, кино — хлопотное дело. Я, раскрыв рот, чуть не съел оператора глазами. Киносъемка мне показалась куда сложнее, чем любой, даже самый трудный в управлении, самолет.

Наконец лайнер поднялся в небо. Я же занял место в кабине своего биплана.

— От винта! — крикнул я, включив зажигание.

— Есть от винта! — ответил техник.

Двигатель заработал. Самолет напрягся, подрагивая, точно боевой конь в ожидании сражения. Он меня не подведет.

Я хорошо видел, как Чкалов забирается в кабину, крутит головой по сторонам и запускает мотор. И-16 взревел, разбежался и оторвался от земли. Следом пошел на взлет и я.

Мы набрали высоту, разошлись почти на километр, как нам приказали, и ринулись друг на друга. Уже с первых секунд мне стало ясно: Чкалов — выдающийся мастер пилотажа, но никудышный боец и так себе стрелок. Он творил совершенную дичь — зачем-то пошел на вираж, мне наперерез. Силуэт его И-16 быстро рос в перекрестии оптического прицела.

Еще на сближении, с двухсот метров, я, признанный воздушный снайпер полка, влепил бы ему в мотор пару десятков пуль. На этом наша схватка и закончилась бы, не успев начаться. Если бы, конечно, мои пулеметы были заряжены.

Увы, по регламенту, составленному какими-то любителями боев в стиле Первой мировой войны, я должен был зайти Чкалову в хвост. Да сейчас время скоростных машин, а не тихоходных трипланов!

Пятнадцать минут мы с Чкаловым выписывали в небе иммельманы, бочки, «горки», полупетли и перевороты. Ни один из нас не мог одержать верх: у каждого самолета были свои преимущества и недостатки. И-16 — скоростной, И-15 — маневренный. И у меня, и у Чкалова машина стала продолжением нас самих, частью тела. И оба мы решили идти до конца.

Неожиданно мы оказались друг напротив друга. Чкалов смело пошел мне прямо в лоб. По дурацкому регламенту тот, кто отвернет, считается сбитым. И я сжал зубы, заставив себя держать ручку управления неподвижно.

Мы сближались со скоростью почти восемьсот километров в час. При таком столкновении обломки наших истребителей будут собирать по всей Москве. О том, что останется от наших тел, не хотелось и думать. Перед глазами почему-то встало грубоватое лицо Полины в летном шлеме. Она вытирала слезы с глаз. Ее скорбь по Чкалову выглядела искренней и неподдельной.

«Раз… два… три…» — сосчитал я и в последнюю секунду поднырнул под И-16. Чкалов же свечкой взмыл в небо — пошел на вертикаль. Его самолет описал кривую и рухнул сверху, разворачиваясь в мою сторону. Большая ошибка! Я взмыл в боевом развороте, потом положил машину в глубокий вираж — горизонт встал дыбом — и всего за один виток оказался у Чкалова на хвосте меньше чем в полусотне метров за ним. И-16 заметался в перекрестье оптического прицела. Но стряхнуть меня знаменитый летчик больше не мог никак. Будь это настоящий бой, Чкалов горел бы на земле.

Мы приземлились один за другим. Чкалов — первым, я же выполнил «бочку» — переворот через крыло, в знак победы и только тогда притер истребитель к траве. Поликарпов — как всегда невозмутимый — ждал нас у ангара.

Чкалов не казался расстроенным. Когда я вылез из самолета, он схватил меня за руку и рванул так, что чуть не вывихнул мне плечо. Кто бы мог подумать, что в этом невысоком человеке скрывается такая силища?

— Хорошая у нас смена, а? — улыбаясь, бросил он Поликарпову. — Ловко он меня… А теперь, воин, говори, что не так.

Несколько минут я рассказывал Чкалову о его ошибках, потом, глядя летчику-легенде прямо в глаза, сказал:

— Извините уж…

— Победителей не судят! Идем сдаваться репортерам.

К нам спешил невысокий, тщедушный человечек в кителе, бриджах и высоких черных сапогах. Его вытянутое лицо было мрачным, недовольным, суровым и неприветливым. Глаза настороженно смотрели сквозь линзы круглых очков. Я начал беспокоиться, что не так, но позже вспомнил фотографии в газетах и сообразил: у него всегда такой странный взгляд.

— Михаил Кольцов, — репортер словно сплевывал слова сквозь зубы. — Вы не снимете очки? Мне нужно вас сфотографировать.

«Идите вон Чкалова снимайте», — я чуть было не послал знаменитого журналиста подальше, но быстро сообразил, что врагов такого ранга лучше не наживать. Пришлось выполнить его просьбу. Эх, пропала моя конспирация.

Кольцов несколько раз щелкнул затвором лейки.

— Как вам удалось победить самого Чкалова? — задал он ожидаемый вопрос.

— Я мухлевал, словно карточный шулер. У меня на самолете мотор на полторы сотни сил мощнее. Да и маневренность у И-15 выше, чем у И-16. Восемь секунд полный вираж — это не мыльные пузыри через соломинку пускать.

— Должно же быть еще владение машиной, знание ее характеристик, талант, наконец? — не унимался Кольцов.

— Если бы у меня этого не было, то вряд ли бы меня позвали к Поликарпову работать, не находите, Михаил Ефимович?

— Так бы сразу. А то — «мухлевал». Не преуменьшайте свои заслуги. А теперь расскажите о себе. Вы из рабочих?

— Скорее, из интеллигенции. Отец — инженер на авиамоторном заводе в Рыбинске. Мать — бухгалтер. На том же заводе. Да я и сам научился дебет с кредитом сводить, прежде чем поступил в летную школу. Представляю себе заголовок «бухгалтер одержал победу над известным летчиком в воздушном бою».

По губам Кольцова пробежала усмешка. Журналист продолжил «допрос». Мы беседовали еще минут пятнадцать. Потом Кольцов оставил меня в покое и направился к Чкалову.

«Туда тебе и дорога» — мысленно напутствовал я Кольцова. Сам же бочком, пока меня никто не заметил, прокрался в раздевалку.

— Вы куда, Алексей Васильевич? — остановил меня Поликарпов. — У вас еще два полета сегодня. Нужно уточнить кое-какие характеристики истребителя. Техники уже приготовили машину.

Летать — это я всегда готов. Что может быть прекраснее того чувства, когда ты или висишь высоко в небе или мчишься над самой землей? Это наивысшее блаженство для летчика. Жаль только, топливо быстро заканчивается — сто семьдесят литров И-15 хватает всего на час полета. Тогда приходится приземляться. Летчик из небожителя вновь становится обычным земным человеком.

Я бегом бросился обратно в ангар. К моему неудовольствию, оператор так и не убрал свою камеру. Я взлетал под ее равнодушным стеклянным оком.

Два моих вылета прошли обыденно, без сучка и задоринки. Все, что мне оставалось — запоминать и записывать показания приборов, в основном обороты двигателя, скорость и высоту. Вдоволь накувыркавшись в небе, я посадил машину, переоделся и пошел в… бухгалтерию. Расписываться за премию — Чкалов постарался. Вот не знаешь, где найдешь, где потеряешь!