Сага о летчике. Том 1. Именем Революции

Глава 5 Смертельный штопор

Утром меня вызвали на медкомиссию. В который раз я убедился: Москва полна неожиданностей. Не то, что мой родной захолустный Рыбинск, где все идет своим, единожды заведенным порядком. Не сказал бы, что провинциальная жизнь приводила меня в восторг, но и потрясения каждый день — это слишком для моей ранимой психики. Ага, кто бы говорил — особенно будущий летчик-испытатель новейших истребителей.

Я вошел в кабинет. Председательствовал пожилой мужчина в белом халате и с зеркалом на лбу — кажется, кандидат медицинских наук. Я не запомнил его фамилию. Зато помощницей у него была та самая Марина Владимировна, что так страстно желала переместить меня на три метра под землю. Я все же надеялся успешно противостоять ее планам. Конечно, все там будем, но, хотелось бы все же немного покоптить белый свет. Жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно… за жизнь, короче. Так, кажется, говорил один писатель. Я читал его роман в журнале.

— Жалобы есть? — мягкий голос доктора вернул меня с небес на землю.

— Какие жалобы могут быть у покойника? — вырвалось у меня.

— Как так? — удивился доктор.

— А вот у нее спросите, — я кивнул на Марину. — Да здоров я. Ничего не болит, зрение стопроцентное. В отличие от Николая Островского.

— Вот я тебя сейчас спишу подчистую, юморист. Будешь в ресторанах выступать вместо полетов. Давай сюда руку.

Я, естественно, прикусил язык, хотя он у меня так и чесался выдать что-то вроде «сейчас, только отстегну и сразу дам».

Доктор измерил давление. Марина ткнула мне в палец острой железякой и взяла пипеткой немного крови. Стандартная процедура.

— Всем бы такое здоровье, — выдал заключение доктор. — Предварительно напишу «годен», а там, как анализы покажут. Никаких сюрпризов не должно быть.

— Спасибо…

Я глянул на Марину, и у меня перехватило дыхание. Девушка уже во второй раз показалась мне самой настоящей русской красавицей — огромные глаза, тонкие губы, прямой нос, длинные, до плеч, волосы собраны в хвост. Колпак с красным крестом нисколько не портил Марину, правда, придавал ей суровый и неприступный вид.

— Ну что же вы стоите? — смутилась она и вздрогнула, точно от электрического разряда. — Вы свободны.

— Что ты здесь делаешь?

— Работаю. Я старший фельдшер и вы, летуны, у меня на контроле. Никто не отвертится, — ответила Марина. — Идите же.

Я покинул кабинет. Томашевич ждал меня в коридоре.

— Все в порядке, — бодро отрапортовал я. — Годен летать по небу. И даже выше.

— Тогда идем. Займешься наземной подготовкой.

Мы пошли к ангару, ворота которого выходили на летное поле. Вдруг откуда-то из дальнего, углового кирпичного здания послышался надрывный вой. Он становился все громче, выше и перешел в пронзительный свист — от него заныли зубы. Хотелось зажать уши руками. Ужасающий шум продолжался несколько минут. Потом свист стих, перешел обратно в вой и смолк.

— Что это? — спросил я, потрясенный увиденным, вернее, услышанным.

— Наше будущее, — коротко ответил Томашевич. — Пока занимайся настоящим.

В ангаре нас ждал новейший истребитель-биплан И-15 — значительно улучшенная версия знакомого мне И-5. Путевку в небо ему дал знаменитый Чкалов.

Истребитель только что поступил на вооружение и, как любая новая техника, страдал детскими болячками. Видимо, мне предстояло заняться их лечением.

— Это твой, — Томашевич хлопнул на крыло тощую папку. — Вот инструкция. Изучай. Полетишь сразу, как только утвердим твое назначение.

Я погладил нижнее крыло толстого, лобастого, на вид неуклюжего истребителя с торчащими снизу шасси в обтекателях. Мне захотелось вот прямо сейчас запустить мотор и пойти на взлет прямо из ангара. Но я взял себя в руки, забрался в кабину и принялся изучать бумаги, сверяясь с арматурой кабины — расположением приборов, переключателей и рукояток. Работы мне хватило до самого вечера.

На следующий день я уже был готов вылететь на И-15. Этому препятствовали две причины: во-первых, мои документы застряли между шестеренок бюрократической машины, во-вторых, испортилась погода. Небо затянули тучи, лил мелкий противный дождь, превращая землю в месиво из грязи и воды. Самолеты в такую погоду не летают. Оставалось только бегать вокруг аэропорта — чисто для поддержания формы.

Случайно я столкнулся с Мариной, и она одобрила мои занятия:

— Ты, часом, не с братьями Знаменскими собрался состязаться? Дело хорошее. Только не переусердствуй.

Я взял девушку за руку — горячую и нежную. Нас обоих словно пронзило током.

— Приглашаю тебя в ресторан поужинать, — произнес я.

— После твоего первого полета, — глаза Марины вспыхнули. — И первой зарплаты.

— Хорошо. А может…

Она приложила палец к моим губам:

— Не торопись. Всему свое время, — и ушла, оставив меня одного.

На четвертый день ветер унес тучи. Сквозь белые, пушистые облака выглянуло солнце. Старший техник Грехов — тощий человек лет сорока пяти, пригладив пышные усы, сказал:

— Вас Дмитрий Людвигович ждет. Самолет готов.

Явился Томашевич с планшетом. В бумагах было написано «полет по кругу, проверка управляемости». Но я-то знал: этот вылет не для самолета. Это меня проверяли на способность летать. И я не подвел.

Техник помог мне надеть парашют. Он обязателен: это не только средство спасения. Без него на истребителях летать, конечно, можно, но трудно и неудобно — запросто можно заработать синяк во все мягкое место. Кресло пилота — это жесткая металлическая чаша, куда, собственно, и кладется ранец. На нем, как на упругой подушке, и сидит летчик. За спиной парашюты у десантников и спортсменов. Последние всегда на виду — о них пишут, о них делают сюжеты для кинохроники. Летчик-истребитель такой чести удостаивается редко, отчего у обывателя сложилось стойкое, но неверное убеждение: парашют всегда надевается на спину.

Техник же застегнул на мне ремни и отбежал от самолета. Я включил зажигание и крикнул:

— От винта!

— Есть от винта!

Я нажал на кнопку стартера. Мотор — на этой машине импортный «Циклон», чихнул и заработал, зарычав девятью новенькими цилиндрами. Техник вытянул из-под колес колодки. Я вырулил на полосу и дал полный газ.

Двигатель взревел во все шестьсот лошадиных сил. Машину немного повело в сторону, но я быстро дал ей понять, кто здесь хозяин. Нечего брыкаться!

Самолет поднялся в воздух. Я набрал высоту и полетел по кругу, не нарушая задания. Может быть, я и воздушный хулиган, но точно не самоубийца. Ни к чему выделываться на незнакомом самолете.

Правда, я все же делал горки и небольшие, пологие развороты. И уже на посадке я, что называется, почувствовал машину. Мы с ней стали одним целым.

Когда я заглушил мотор, в кабину заглянул Томашевич.

— Ничего не заметил? Самолет устойчив?

— Летит как паровоз. По рельсам.

Лицо Томашевича разочарованно вытянулось.

— И ты туда же. Слово в слово за Чкаловым повторяешь. Строевые летчики жалуются на неустойчивость. Две аварии было из-за этого. Ладно. На пилотаж слетаешь? Нужно проверить управление и штопорные характеристики.

Вот так вот. Во втором полете — и пилотаж. Доверяет Поликарпов своим летчикам, что сказать.

Я взлетел, набрал высоту, переворотом ушел к земле и начал с упоением выписывать в небе бочки, петли, иммельманы и виражи. Самолет ходил за ручкой, как привязанный. Маневренность изумительная. Правда, в кабине не было авиагоризонта, но И-15 не летают в облаках или ночью. Зато есть «пионер» — указатель скольжений и поворотов. Во время любых моих маневров шарик и стрелка оставались в центре. Если бы на приборной панели стоял стакан воды, из него не пролилось бы ни капли.

— Ха-ха! — самодовольно сказал я истребителю. — А если вот так?

Я сбросил скорость, перевернул машину вверх колесами и резко отдал ручку от себя и влево, прижав правую педаль. Самолет перекувыркнулся через голову, крутясь по всем трем осям.

— Ну ты даешь! Да ты просто зверюга!

Кому я это сказал? Себе или самолету? Может быть, Поликарпову? Наверное, все-таки последнему. Только настоящий гений мог придумать такое чудо, как И-15.

И все-таки машина показала скрытое коварство. Я забрался высоко в небо и начал проверку на штопор. Сбросил газ, дождался, пока крылья потеряют опору в воздухе, и нажал на левую педаль — она управляет рулем направления. Самолет, вращаясь, помчался к земле. Инерция прижала меня к борту. Один виток, другой, третий…

Я отдал ручку управления от себя и снова нажал на педаль — теперь на правую. Она не поддалась. Черт! Заклинило!

Счет шел на секунды: высота быстро падала. Земля не ждет. Она твердая, если кто не знает. Очень не хочется встречаться с ней таким вот странным образом. Во всей этой истории был лишь один положительный момент: я точно знал, что больно мне не будет. Раз — и все, как говорят доктора, когда делают пациенту укол.

Я начал бить по педали ногой. Кажется, она чуть-чуть сдвинулась, но не более. Я глянул вниз: левая педаль согнулась и заклинила перекладину. Я, пытаясь ее разогнуть, бросил управление, уцепился за нее обеими руками и рванул раз, другой, третий… Что-то хрустнуло, и педаль осталась у меня в руках. Перекладина теперь ходила свободно!

Земля была уже совсем рядом: я видел, как от ветра дрожит трава и, кажется, разглядел ужас на лицах инженеров и техников.

Высоты мне хватило впритык. Машина прекратила крутиться, опустила нос и набрала скорость. Я едва успел увернуться от выросшего у меня на пути ангара. Потянул ручку на себя, развернулся, приземлился и зарулил на стоянку. Томашевич набросился на меня, едва я вылез из кабины.

— Плохо же тебя учили в части. Из штопора выходить не умеешь.

Я протянул заместителю конструктора отломанную педаль:

— А это вам подарок от известной балерины Галины Улановой. Крутился, как она! Сломал каблук.

Томашевич побледнел и сглотнул слюну.

— Извини… Был не прав.

— Нужно сделать толкатели толще. И наварить два штыря. Тогда ничего не сломается, даже если заводской брак будет, как сейчас.

— Хорошая мысль. Обязательно учтем…

Томашевич не договорил. К ангару со всех ног бежала Марина с фельдшерским чемоданчиком в руках. Интересно, куда она торопится? Здесь еще одна авария произошла?

Марина растолкала техников, которые почему-то больше интересовались отломанной от самолета железякой.

— Пропустите меня! Он жив? Ранен?

Девушка бросилась ко мне и стала ощупывать всего, с ног до головы. Она делала это профессионально или с какой-то другой целью? Потом когда-нибудь спрошу.

— Да цел я, цел. Мне медицинская помощь не нужна. Впрочем, она бы мне не понадобилась, даже если бы самолет все-таки не вышел из штопора.

— Почему? — Марина посмотрела на меня с недоумением.

— У тебя есть способности лечить мертвецов?

— Дурак! — вскричала она и тут же бросилась мне на шею. — Ты же в самом деле мог погибнуть!

— Все обошлось, — я прижал ее к себе. — Так мы идем в ресторан?

— Отпраздновать твое чудесное спасение?

Я пожал плечами:

— Издержки профессии. Не последний раз такое, я думаю.

Марина взяла меня за руку исключительно с медицинскими целями: она считала мой пульс.

— И ты не боишься?

— Только дураки или лгуны говорят, что не боятся. Но там, — я ткнул пальцем вверх, — некогда переживать. Надо действовать. А после драки, когда все закончилось, что зря беспокоиться? Поздно лапками перебирать. Так мы идем в ресторан?

— Наверное…

Этот неопределенный ответ можно было приравнять к «да». Как и любая женщина, Марина ничего не обещала. Вот только сходить в ресторан нам не удалось ни в этот день, ни даже на неделе. Томашевич так и не выдал мне аванс.